Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Политика натурализации в Европейском союзе и США

Борис Межуев

Миграционная политика становится одной из популярных сюжетов современной западной науки. Это объясняется тем, что вопросы, которые входят в сферу ее компетенции, выдвигаются на первый план электоральной борьбы в различных европейских странах. У всех на памяти неожиданные успехи крайне правых во Франции, Австрии и Голландии, вызванные в немалой степени остротой проблем, связанных с иммиграцией.

Специфика миграционной политики заключается в том, что она затрагивает вопросы, относящиеся как к области экономической политики, так и к таким сложным и трудноопределимым феноменам, как «культура» общества, его традиции и идентичность. «Иммиграция, — пишет итальянский исследователь Кристиано Коданьоне, — находится на перекрестке двух весьма различных политических семантик: основанной на экономических или функциональных проблемах и основанной на культуре, самобытности и традиции»[1] . Из этого вытекает необходимость комплексного изучения вопросов, относящихся к ведению миграционной политики, при планировании которой нужно принимать во внимание и демографические аспекты жизни общества, и обеспеченность кадрами, и «культурную ситуацию» в стране.

Принятый в России термин «миграционная политика» является слишком общим, охватывающим разные, хотя и взаимосвязанные сферы. Поэтому во избежание смешения разных аспектов управления антропотоком мы примем в качестве исходного постулата, что политика, затрагивающая проблемы миграции, состоит из трех составных частей:

А) иммиграционной политики или политики иммиграции (theimmigrationpolicy), касающейся вопросов предоставления тем или иным лицам права на постоянное место жительства, контроля за нелегальной иммиграцией, социального обеспечения легальных (и нелегальных) иммигрантов;

Б) натурализационной политики или политики натурализации (thenaturalizationpolicy), связанной с условиями и процедурой предоставления гражданства легальным иммигрантам;

В) политики социокультурной интеграции (theintegrationpolicy), касающейся проблем включения иммигрантов (в первую очередь – с иными этническими, расовыми, религиозными «корнями») в общественную жизнь страны.

Иммиграционная политика в наименьшей степени определена представлениями об идентичности принимающей стороны, ее социокультурном ядре — здесь на первый план выходят вопросы, связанные с демографическим балансом в стране, экономической потребности в рабочих руках и т.д. Натурализационная политика, напротив, сама задает рамки идентичности государства, определяя, кто, в какой мере и на каком основании может быть причислен к его гражданам[2] . Наконец, политика интеграции нацелена на вписывание иммигрантов в социокультурный контекст государства, определенный его идентичностью.

Политика интеграции и политика натурализации: концептуальное различение

Современный политический дискурс различает интеграцию и ассимиляцию — сторонники использования первого понятия полагают, что иммигранты, интегрирующиеся в страну, куда они прибыли на постоянное место жительства, не должны терять своей культурной самобытности. Интеграция включает в себя знание государственного строя и законов страны, признание верховенства этих законов над нормами национально-культурной среды, откуда прибыл иммигрант, а также способность жить в обществе согласно принятым в нем установлениям. Интеграция включает в себя в том числе и отказ от деятельности, направленной на подрыв государства.

В литературе по вопросам натурализации и иммиграции предпринимаются также попытки объединить политику натурализации и политику интеграции под каким-нибудь одним термином, отличив их совокупно от иммиграционной политики, касающейся исключительно вопросов регулирования миграционных потоков в государстве. Иногда для обозначения этой единой стратегии используется выражение «политика в отношении иммигрантов» (theimmigrantpolicy в отличие от theimmigrationpolicy). Политика в отношении иммигрантов касается проблем включения новых жителей страны в ее социокультурный и политический контексты. Процесс натурализации рассматривается в таком случае как один из компонентов политики в отношении иммигрантов.

Однако мне представляется, что натурализационная политика все же имеет свою существенную специфику — более того, она является рамочной по отношению к политике интеграционной. Она задает контекст, из которого вынуждены исходить творцы политики интеграции. Так, интеграционная политика в Великобритании, начиная с конца 1960-х годов, ведется уже в контексте совершившегося в те годы переосмысления феномена британского гражданства, когда по инициативе лейбористского правительства в 1968 г. вышел в свет закон, отделивший британских граждан (тех, кто имел родителей или предков во втором поколении, родившихся на территории Великобритании) от остальных жителей британского Содружества Наций. Очевидно, что политика социокультурной интеграции в Великобритании происходит уже на основе и в рамках решений, принятых в ходе осуществления той политики, которую мы, экстраполируя существующий на сегодняшний день термин, решились назвать натурализационной. Нормативно-юридическим компонентом натурализационной политики может, по-видимому, считаться политика в отношении гражданства (thecitizenshippolicy).

Сказанному не противоречит и тот факт, что в некоторых европейских странах, в первую очередь Германии, натурализация, т.е. собственно факт предоставления гражданства, рассматривается как финальный и окончательный результат успешного процесса интеграции иммигранта в языковую и социокультурную среду страны.  Причем гражданство предоставляется иммигранту лишь после достижения им определенного материального и жизненного уровня, восьми лет проживания в Германии, а также при проявлении лояльности к ее конституционному строю. Однако на том же примере Германии мы видим, что натурализационная политика не сводится только к регулированию процесса предоставления гражданства, но включает в себя и концептуальное оформление самого феномена гражданства применительно к историческим, социокультурным и иным аспектам развития государства. Гражданами Германии потенциально считаются все люди, имеющие немецкое происхождение (предки которых родились на территории Германии). Процесс натурализации для этих людей осуществляется незамедлительно после предоставления доказательства их немецкого происхождения (даже в том случае, если эти люди не знают немецкого языка и до этого момента не считались в своих странах этническими немцами). Несомненно, что сохранение в конституционном законодательстве Германии принципа jussanguinis в столь радикальной формулировке — следствие определенного политического решения, которое было принято в рамках осуществления политики натурализации — той, которая работает не только с гражданством как правовым феноменом (хотя и с ним тоже), но и в скрытой форме — с национальной идентичностью (вовсе не обязательно в сугубо этническом смысле этого слова), определяя и переопределяя таковую.

Итак, политика натурализации, на наш взгляд, — это не узкая сфера деятельности, касающаяся малозначимых для общего положения дел в области иммиграции процедурных вопросов, а своеобразное ядро политики социокультурной переработки антропотока. Иммиграционная политика работает с человеческим материалом, который пока еще не отлился в нацию, не интегрировался в нее. Политика интеграции предполагает соотнесение прибывших в страну людей с социокультурным ядром страны. Но что представляет собой само это «ядро», каким ему следует быть, а каким быть не стоит — эта проблема относится к компетенции разработчиков той политики, которую мы называем политикой натурализации[3] . Натурализационная политика определяет сущность современной нации, задает параметры и признаки гражданства того или иного государства.

Недооценка натурализационного компонента миграционной политики создает многочисленные концептуальные трудности при обсуждении проблем, касающихся социокультурной интеграции. Существуют проекты, в которых данный аспект просто устраняется из обсуждения — например, идея «открытой республики», проповедуемая президентом германского общества международного права Дж. Дельбрюком[4] , предполагает фактическое замещение процесса натурализации интеграцией жителей страны в рамках конституционной законности и демократии. При этом не принимается во внимание проблема, а откуда берутся эти самые рамки. И нужна ли особая политика, обеспечивающая их сохранение? И, наконец, должна ли быть эта политика согласована с проблемами иммиграции (регулированием этно-культурного состава населения) и социокультурной интеграции? Хотим ли мы, чтобы внутренний порядок страны обеспечивался нормами шариата? Хотим ли сохранения в обществе женского равноправия и толерантного отношения к сексуальным меньшинствам? Если у элиты нации имеются по этим вопросам определенные предпочтения, и ее представители настаивают на их приоритетности, то можно ли в этом случае говорить о полном равноправии культур в государстве?

Иммиграция является одним из важнейших (если не важнейшим) пунктом политической борьбы в странах первого мира, т.е. в Европе и Северной Америке. Если по вопросам социально-экономической политики в этих государствах достигнуто более менее ясное распределение ролей (отражением которого является так наз. двухпартийная (лево-правая) политическая модель), то проблема иммиграции не получила пока соответствующего политического оформления. Более того, как мы покажем в завершении настоящей работы, феномен антропотока ведет к серьезной трансформации политических идентичностей в европейских государствах.

С одной стороны, по вопросам политики натурализации нет единства в обоих лагерях — правом и левом. Это особенно заметно в Соединенных Штатах – одним из оснований разрыва лидера Партии Реформ Пэта Бьюкенена с Республиканской партией явилось его несогласие с либеральной политикой Джорджа Буша-младшего в области иммиграции (в первую очередь — мексиканской). На либеральном фланге в США защитникам прав человека и гражданских свобод в Америке противостоят сторонники сохранения высокой нормы заработной платы для трудящихся (чему, естественно, противоречит найм низкооплачиваемых иммигрантов из бедных стран). В лагере консервативном так наз. нативистам (nativists), адептам самобытности Америки и противникам усиления этно-культурного разнообразия, противостоят защитники прав предпринимателей в плане свободного найма на работу иностранцев.

С другой стороны, в европейских странах в ситуации политического консенсуса по вопросам иммиграционного законодательства на сцену выходят националистические партии и движения, сочетающие, условно говоря, «нативистские» и «социальные» установки (Национальный Фронт Жан-Мари Ле Пена во Франции, Народная партия Пиа Къерсгаада в Дании), либо усложняющие этот комплекс еще и либертаристской антипатией к иммигрантам-мусульманам («Список Пима Фортейна» в Нидерландах).

Национальный суверенитет стран Европы шаг за шагом уменьшается по мере увеличения общего суверенитета Европейского союза. Это касается и некоторых аспектов иммиграционной и натурализационной политики — хотя в настоящее время в этой сфере сохраняется значительная свобода для наций-государств, очевидно, что дальнейшее движение в сторону общеевропейского гражданства неизбежно приведет к выработке единой политики ЕС в соответствующей сфере. Решение о выработке такой политики было принято на совещании руководителей европейских стран в г. Тампере в 1999 г., за два года до событий 11 сентября. После этих событий процесс унификации законодательства затормозился и в ряде европейских стран (Дания, Великобритания) были введены новые ограничения на предоставление гражданства, а также ужесточены правила въезда иммигрантов[5] . Пересмотр общеевропейской политики натурализации справа (со стороны сторонников национальной самобытности) или слева (со стороны радикальных антиглобалистов, выступающих за упразднение всяческих ограничений на перемещение лиц по земному шару[6] ), чреват разрушением европейского единства — этим объясняются издержки политического процесса в странах ЕС.

Специфика натурализационной политики в Соединенных Штатах Америки

В ЕС и Америке выходят на первый план разные составные части политики натурализации. Американцы в настоящее время смотрят довольно спокойно на сохранение новыми гражданами США гражданства своей страны, хотя двойное гражданство здесь формально не разрешено и факт его сохранения состоит в вопиющем противоречии с текстом Клятвы верности (которую должен произнести каждый новый гражданин Америки — за исключением людей, обладающих психическими отклонениями и не способными понять ее смысл), требующей отказа от лояльности всем иным странам кроме США. Основные требования к натурализующимся гражданам — умение читать и писать по английски, знание истории и основ государственного строя США, хорошая репутация (с увеличением испаноязычных граждан Америки возникает, впрочем, вопрос о предоставлении испанскому языку статуса государственного). В США и Канаде главная проблема на сегодня — это проблема иммиграции и, в частности, незаконной иммиграции.

Нативизм в США испытал несколько взлетов и падений в течение 1970–90-х годов. Расовые квоты на иммиграцию, обеспечивающие сохранение приемлемого этно-культурного баланса в стране (проще говоря, численного превосходства европейцев по происхождению над выходцами из Азии и Африки), введенные в 1924 г., были устранены в США только в 1965 г. В настоящее время ни одна респектабельная политическая сила в Америке не призывает к возвращению к системе расовых квот. Тем не менее, сопротивление процессу эрозии социо- и этнокультурных устоев государства весьма велико. В 1970-е годы началось движение против «билингвизма» (TheEnglishMovementOnly), равноправия английского и испанского языков в общественной жизни страны. В дальнейшем консервативные тенденции сказались в борьбе за ограничение иммиграции в США, за усиление пограничного контроля, за лишение неграждан США различных общественных благ (медицинских, образовательных), за ужесточение мер против нелегальной иммиграции, наконец, за усложнение процедуры предоставления убежища иммигрантам. Усилия консерваторов увенчались успехом в 1996 г., когда республиканским Конгрессом был исправлен закон о нелегальной иммиграции и принят закон об ответственности иммигранта (TheIllegalImmigrationReformandImmigrantResponsibilityAct). Эта реформа серьезно ограничила и гражданские права иммигрантов, в частности, затруднила для них обращение в суд, а также предоставила государству большие возможности в плане высылки иммигрантов-неграждан из страны. В дальнейшем, однако, ограничительные меры были значительно ослаблены, что до сих пор негативно оценивается консерваторами.

11 сентября 2001 г. усилило позиции консерваторов, потребовавших немедленной высылки всех нелегальных иммигрантов и недопущения проникновения в страну иммигрантов из Ближнего Востока[7] . Тем не менее, радикального пересмотра либерального (в целом) курса администрации Буша в области иммиграционной политики не произошло — за исключением введения некоторых мер по ужесточению пограничного контроля[8] . Незадолго до событий 11 сентября Буш встречался с президентом Мексики В. Фоксом, выступающим за легализацию мексиканских иммигрантов, незаконно проникших в США, причем президентами обеих стран была установлена договоренность о разработке в будущем «инновационной иммиграционной политики». Эти договоренности после 11 сентября свернуты не были, несмотря на то, что требования ужесточить миграционную политику значительно усилилось.

Круг сторонников либеральной иммиграционной политики также весьма неоднороден. Можно выделить, во-первых, левых либералов. Наиболее радикальные из них являются приверженцами постмодернизма, выступая против идеологической монополии белого большинства страны на американскую идентичность. Соответственно, левые либералы высказываются против всех возможных способов ограничения миграции — политика ограничений ассоциируется у них с пережитками расизма и изоляционизма. С другой стороны, против чрезмерного усиления государства в вопросах иммиграции выступают так наз. «либертаристы». Это течение американской политической мысли более всего соответствует наиболее распространенному в России образу либерализма. Это — правые либералы, сторонники неограниченной свободы личности и противники вмешательства государства как в экономику, так и в сферу частной жизни. Интересно, что существующее партийное деление в Америке игнорирует значительное сходство левых и правых либералов в вопросах иммиграционной политики и, напротив, резкое различие по тем же аспектам входящих вроде бы в единый республиканский лагерь нативистов и либертаристов. Представители и левых, и правых либералов выступают, например, против введения паспортов с обозначением гражданства или национальности для иммигрантов (nationalresidentialcard) – обычным удостоверением личности для жителя США в настоящее время служат водительские права или так наз. АЙ-ДИ (ID), которые может получить любой резидент страны. Со своей стороны, левые либералы высказываются за более активное предоставление права убежища людям, вынужденным покидать свои страны, тем более что с падением второго мира статус беженца стал весьма неопределенным.

Складывается впечатление, что в то время как «нативисты» преувеличивают опасность неконтролируемой миграции в настоящее время (не обращая внимание на то, что сама эта миграция является обратной стороной процесса экономической глобализации, т.е. глобального движения капитала по всему миру), «космополиты» не замечают, что в долгосрочной перспективе размывание национально-культурного ядра развитых стран мира и, соответственно, национальной солидарности, неизбежно вызовет обвал мировой политической системы с катастрофическими для жизни и безопасности людей последствиями. То есть левые либералы правы по отношению к дню сегодняшнему, а правые консерваторы, увы, более чутки к дню завтрашнему. Поэтому, следя за американскими дебатами, очень сложно встать на одну или другую точку зрения. Вместе с американскими консерваторами нужно сказать, что глобальный консервативный поворот и отказ от каких-то чрезмерных космополитических вольностей действительно необходим, но, с другой стороны, вместе с американскими либералами надо подчеркнуть, что этот поворот должен носить глобальный — а не изоляционистский характер, должен быть продиктован глобальным геокультурным видением ситуации, а не исключительно эгоистическими национальными интересами стран «золотого миллиарда». И политика «крепости», и политика «проходного двора» в конечном счете ведут западный мир в цивилизационный тупик.

Основные тенденции политики натурализации и интеграции в странах Европейского Сообщества

Термин «интеграция» вошел в политический лексикон европейских стран сравнительно недавно, в 1980-е годы, вытеснив близкие по смыслу понятия — «ассимиляция» (assimilation) и «включение» («insertion»). В отличие от «ассимиляции» «интеграция» допускает сохранение иммигрантами своих этно-культурных особенностей и даже определенных связей с той страной, откуда они прибыли. В отличие от «включения» «интеграция» рассчитана на длительный процесс адаптации иммигранта к условиям страны своего пребывания. Интеграция также противопоставлена сегрегации и дискриминации лиц по месту рождения или этническому происхождению; в число важнейших задач иммиграционной политики входят, соответственно, обеспечение для новоприбывших лиц равного с гражданами доступа к образованию, здравоохранению, предоставление им прав на работу и т.д.

Один из важнейших факторов иммиграционной политики в ЕС в последние годы XX столетия — прекращение так наз. трудовой иммиграции в начале 1970-х годов. Трудовая иммиграция, посредством которой европейские страны смогли возместить потери в населении после двух мировых войн, была прекращена в большинстве стран Европы после экономического кризиса 1970-х годов, вызвавшего сокращение рабочих мест и, соответственно, обострившего социальную ситуацию в западных странах. В настоящее время в области трудовой миграции происходят некоторые изменения: так в августе 2000 г. в Германии введены так называемые Грин-карты для высококвалифицированных специалистов в области информатики и программирования. Однако речь идет только о временном предоставлении работы, а не о разрешении на постоянное проживание на территории Германии. Германия по-прежнему рассматривает себя как не-иммиграционную страну, не нуждающуюся в пополнении населения за счет внешней иммиграции.

Рассмотрим три модели политики натурализации и интеграции в странах ЕС — немецкую, французскую и британскую.

Гражданами Германии потенциально считаются все лица, имеющие в числе своих предков бывших граждан Германии. С другой стороны, даже для постоянных жителей Германии (в том числе и тех, кто уже долгое время проживает на территории страны) процесс натурализации остается крайне сложным. Стать гражданином Германии может только человек, проживший восемь (по вступившему в силу в 2000 г. закону) лет на территории страны, в совершенстве знающий немецкий язык, имеющий хорошую общественную репутацию, определенный уровень дохода и не вовлеченный ни в какую антиконституционную политическую (или религиозную) деятельность. В восьмидесятые годы была предпринята попытка поощрения репатриации иммигрантов (ARemigrationStimulationActof 1983). Такого рода задача отвлекла внимание руководства страны от разработки эффективной политики интеграции. В 1999 г. требования натурализации были несколько ослаблены. В Германии последнее время широко обсуждается вариант предоставления гражданства на основе принципа jussoli (права почвы) второму поколению иммигрантов. Еще одним фактором германской политики в отношении иммигрантов является значительная самостоятельность регионов в процессе ее осуществления. В Баварии, руководимой Христианским социальным союзом, требования натурализации жестче, чем в целом по стране; в Берлине и землях, где у власти социал-демократы, они существенно мягче (кстати, столь же значительной свободой при проведении политики в отношении иммигрантов пользуются земли и общины Бельгии).

Франция традиционно придерживается ассимиляционистской политики, противостоящей любым формам дифференциации внутри общества по культурному и языковому принципу[9] . Этим объясняется специфика политики натурализации во Франции: последняя здесь рассматривается не как цель, а как средство интеграции. Лица, относящиеся к французской национальности (т.е. выходцы из территорий, находящихся за пределами французской метрополии), имеют возможность свободно участвовать в общественной жизни страны и пользоваться равными с гражданами Франции социальными правами. Жителям бывших французских колоний облегчен доступ к получению гражданства. Франция выступает против распространенной в США, Британии и Нидерландах практики предоставления особых прав или гарантий национальным меньшинствам — в первую очередь при найме на работу, рассматривая меры такого рода (theaffirmativeaction) в качестве угрозы национальному единству. С другой стороны, Франция проводит довольно мягкую иммиграционную политику. В 1981 г. после прихода к власти Ф. Миттерана правительство окончательно отвергло идею временного пребывания иммигрантов, сделав ставку на их интеграцию во французское общество. В этих целях правовое положение иммигрантов было серьезно укреплено в первой половине 1980-х годов введением автоматически обновляемого разрешения на десятилетнее пребывание на территории страны (так называемой десятилетней карточки), гарантирующего свободный доступ на рынок труда.

Особенности британской политики натурализации объясняются имперским прошлым этой страны. Согласно Закону о гражданстве Великобритании 1948 г. все жители Содружества наций, поселяющиеся в Британии, обретали британское подданство. Огромный наплыв иммигрантов из Азии в 50-60-е годы и вызванный им подъем антиммиграционного движения (возглавляемого консервативным политиком Е. Пауэллом) привели к упомянутому выше распространению прав на британское гражданство в 1968 г. лишь на людей, чьи предки родились в Британии. Законом о британской национальности 1980 г. была установлена многоступенчатая структура британской национальности — от полноправных граждан Великобритании до тех, кто, не являясь ни гражданами страны, ни британскими подданными, находятся под защитой британской короны. Одновременно с попытками ограничения иммиграции Великобритания предприняла ряд мер по устранению всех видов этнической и расовой дискриминации внутри страны. Уволенный с работы на основании своего этнического происхождения человек может обращаться с жалобой в специально созданную в 1976 г. Комиссию по расовому равенству. Жесткость иммиграционной политики, таким образом, компенсируется толерантным отношением к этническим и культурным меньшинствам, составляющим основное отличие британской модели от французской.

Мы коснулись лишь тех аспектов натурализационной и интеграционной политики европейских стран, которые касались неграждан Европейского союза. Граждане ЕС пользуются особыми правами в рамках всего союза, определенными особыми договоренностями. Определенные обязательства в отношении законодательства в области гражданства и, в частности, двойного гражданства возлагают на себя также страны, участники Совета Европы. Эти аспекты мы рассмотрим отдельно.

Двойное гражданство в контексте натурализационной политики в США

Двойное гражданство представляет собой феномен, которому, оказывается, очень сложно дать ясное оправдание, по крайней мере, с точки зрения интересов государства. Предполагается, что каждый человек должен быть гражданином только одного государства. В противном случае он автоматически оказывается сомнительным гражданином, чем-то подобным двоеженцу. Именно по этой причине практически все государства издавна отрицательно относились к феномену двойного гражданства, выискивая пути лишения людей возможностей принимать гражданство одной страны, не расставаясь с гражданством другой.

Весьма характерен такой подход был и для Америки. Соединенные Штаты являлись государством, выступавшим за право человека на свободный выбор гражданства той или иной страны. Несогласие с политикой Великобритании в данном вопросе явилось поводом к англо-американской войне 1812 г. — британцев не устраивало то, что бывшие подданные английского короля, приняв американское гражданство, считали себя свободными от несения военной службы в армии Его Величества.

Однако признание права человека на свободный выбор гражданства (и, соответственно, свободный отказ от гражданства) вовсе не было равнозначным терпимому отношению к множественному гражданству: вплоть до конца 80-х – начала 90-х годов в США формально сохранялось правило, согласно которому принимающий участие в выборах в другой стране американский гражданин утрачивал гражданство США. Только в 1990 г. Государственный департамент признал невозможность лишения того или иного человека американского гражданства без его собственного согласия. Как мы уже говорили в начале данной работы, такое фактическое признание двойного гражданства вступает в непримиримое противоречие с текстом Клятвы верности, которую должен произносить любой новоиспеченный гражданин США. Эта Клятва содержит отречение от лояльности и верности всем тем иностранным властителям и суверенам, подданным коих произносящий Клятву ранее являлся. Очевидно, что с формальной, по крайней мере, точки зрения, сохраняющий прежнее гражданство (и соответствующую привязанность к своему Отечеству) человек, натурализовавшийся в Соединенных Штатах, оказывается клятвопреступником. Но при этом никакой ответственности за свое клятвопреступление он не несет.

Противоречие между текстом Клятвы верности и толерантным отношением к двойному гражданству в США является предметом серьезных теоретических споров среди американских исследователей. Мне представляются весьма любопытными аргументы одного из наиболее известных защитников института двойного гражданства, профессора школы права университета Хофстра Питера Спиро. В своей работе «Двойное гражданство и смысл гражданства»[10] . Спиро после весьма содержательного рассказа об истории отношения в Соединенных Штатах к данному социальному институту выдвигает тезис, что в ситуации надвигающегося постнационального мира институт гражданства утрачивает свое значение. Лояльность американских граждан другим странам угрожает Америке не более, чем лояльность религиозной или этнической общине, городу или семье.

Нужно согласиться со Спиро, что основная юридическая проблема, связанная с сохранением двойного гражданства, заключается в обязанности несения военной службы в той или иной стране (вторая проблема — предоставление человеку дипломатической защиты со стороны государства, гражданином которого он является; эта проблема может эффективно решаться международными правозащитными организациями). Поэтому за исключением важных психологических аспектов, касающихся способности бипатрида интегрироваться в социокультурную среду своей второй родины, в ситуации благоприятного климата на международной арене наличие двойного гражданства действительно не должно вызывать каких-то особо серьезных осложнений. Развивая эту мысль, Спиро утверждает, что в эпоху, наступившую после окончания Холодной войны, опасность военных конфликтов сведена к минимуму — во всяком случае, между странами промышленно развитого Севера. Это утверждение исследователя представляет собой, разумеется, не слишком обоснованную экстраполяцию существующего положения вещей на будущее, но даже если принять и его, то остается без ответа вопрос о менее благожелательных взаимоотношениях США с государствами третьего мира. И вот здесь Спиро выдвигает фантастический аргумент, в определенной мере выявляющий подоплеку его апологии института двойного гражданства. Он говорит, что «недемократические режимы» (типа того, что возглавляет Саддам Хуссейн в Ираке), с которыми американская администрация может вступить в конфликт, не отражают интересы своих граждан. Соответственно, как следует из слов Спиро, их интересы выражает правительство Соединенных Штатов. Иллюстрируется этот удивительный аргумент службой сына военного диктатора Сомали Мохаммеда Айдида в военно-морских силах США в течение миротворческой операции, направленной в том числе и против его отца[11] .

Демагогическая логика рассуждения Спиро на самом деле далеко не так абсурдна, как представляется на первый взгляд (хотя наивная уверенность американского профессора в том, что выходцы из арабских стран в США должны, исходя из правильного понимания своих собственных интересов, поддерживать внешнюю политику Соединенных Штатов, конечно, удивляет). Если называть вещи своими именами, то позиция Спиро заключается в том, что США заинтересованы в институте двойного гражданства, но не в качестве нации-государства, руководствующегося своими «национальными интересами», а в качестве потенциальной мировой империи, нацеленной на максимальное расширение сферы своего влияния. Американские граждане, обладающие правом участия в политической жизни других стран, могут, таким образом, выступать эффективным инструментом подобного влияния. Да, впрочем, Спиро и не особенно скрывает подтекста своих рассуждений, когда заявляет, что поощрение двойного гражданства «могло бы стать частью стратегии США по распространению глобальной демократии».

Вполне естественно, что более консервативные эксперты, придерживающиеся иного, альтернативного, видения своей страны как «национального государства», относятся к институту двойного гражданства иначе. По мнению психолога, профессора Нью-Йоркского университета Стэнли Реншона, автора работы «Двойное гражданство и американская национальная идентичность»[12] , опубликованной Центром исследований иммиграции [http://www.cis.org], либерализация политики в области гражданства и формальное признание двойного гражданства не облегчит, а усложнит интеграцию иммигрантов в американскую жизнь. Размытая идентичность государства, с точки зрения Реншона, теряет свою привлекательность для тех, кто приезжает в него в поисках лучшей жизни.

Из этого спора видно, что вопрос о двойном гражданстве в политических спорах в Соединенных Штатах оказывается чем-то подобным проблемам протекционистских таможенных пошлин или устойчивого курса валюты. Высокий курс валюты, способствующий ее привлекательности для всего мира, противоречит развитию ориентированных на экспорт отраслей производства. Точно также и в отношении двойного гражданства — то, что усиливает Америку как мировую империю, ослабляет ее как национальное государство. Если Америка хочет сохранить свою роль государства-лидера на мировой арене, то ее политической элите едва ли удастся найти единое, для всех приемлемое решение по данному вопросу, как и по вопросу об устойчивости национальной валюты. Поэтому можно предположить, что еще некоторое время противоречие между фактическим признанием двойного гражданства и его формальным отрицанием в Клятве верности ликвидировано не будет, а соответствующие аспекты натурализационной политики станут предметом политического торга. Как ни странно, несмотря на все различие в положении между США и Россией, совершенно аналогичная ситуация может сложиться и в нашей стране, поскольку она одновременно поставляет эмигрантов в государства Запада и принимает иммигрантов из стран Ближнего Зарубежья.

Столкновение идентичностей

Проблема массовой иммиграции, возможно, никогда не приобрела бы такую политическую остроту в США и Европе, если бы за ней не скрывалась другая — проблема взаимоотношения западного мира с исламом. Конечно, страхи и опасения существуют на Западе и в отношении других идентичностей — правые круги американского истеблишмента очень жестко настроены, например, по отношению к миграционному потоку из соседней Мексики, Европа обеспокоена антропотоком из Тропической Африки и Океании. Однако эти потоки — сколь бы тревожными для внутреннего порядка они ни были, как бы они не подрывали бы систему социальной защиты в странах-приемниках, — все-таки не несут непосредственной опасности культурной идентичности европейских стран. Проблема идентичности всерьез возникла при обсуждении миграционных потоков в связи с проблемой интеграции выходцев из мусульманских стран. Объясняется это тем, что традиционные мусульманские общины во многом воспроизводят те черты, от которых секулярная Европа всеми силами пытается освободиться — неприятие либерализированной сексуальной морали, религиозный фундаментализм и антииндивидуализм и т.д. С другой стороны, в столкновении с западным обществом кристаллизуется идентичность ислама как основного оппонента европейской Современности и Постсовременности[13] .

Надо сказать, наплыв иммигрантов из мусульманского Востока в Европу и США — явление относительно недавнее. Сейчас в Америке по самым грубым подсчетам проживает около 6 млн. мусульман (по данным на 2001 г.) — установить точное число иммигрантов, исповедующих ислам, весьма трудно, поскольку по закону никто из прибывающих в США не обязан заявлять о своем вероисповедании. В XIX в. большую часть мусульман, проживавших в Америке, составляли возвратившиеся в ислам афро-американцы. После 1948 г. в США прибыла значительная часть беженцев с Ближнего Востока, среди которых, впрочем, мусульмане представляли меньшинство. Но основной поток иммигрантов направился в Америку после отмены расовых квот в 1965 г. Согласно результатам исследования, проведенного Центром по изучению иммиграции (Вашингтон), еще в 1970 г. лишь 15 % выходцев с Ближнего Востока являлись мусульманами (остальные — представители различных христианских вероисповеданий: марониты, армяне, ассирийцы и греки), к 2001 г. их доля увеличилась до 73 % (исследование не учитывало арабов — жителей стран Магриба,  а также выходцев из бывших республик Советского Союза)[14]

Характерно, что Америка принимает самые квалифицированные кадры из мусульманского мира, средний уровень образования и экономического положения у выходцев из мусульманских стран в США выше, чем у представителей коренного населения[15] . В Европу же едут в основном люди, готовые выполнять непрестижную работу.  Рост численности мусульманского населения в Европе — следствие распада колониальных империй в период после Второй мировой войны и политики "открытых дверей" по отношению к трудовой эмиграции, проводимой в 1950–60-ые годы. В результате этих событий произошло увеличение мусульманских общин в европейских государств и, более того, во многих странах ислам стал по численности исповедующих его людей второй религией.   Во Франции сейчас проживают примерно 4-5 млн. мусульман (в основном это выходцы из Северной Африки), ожидается, что в ближайшие 10 лет их число возрастет до 6-8 млн. Доля мусульман в составе французской нации тогда достигнет 10 %. В Германии число мусульманской общины составляет около 2 млн.  Примерно 15 % из них родились в Германии, однако, лишь незначительная часть немецких мусульман (около 4 %) — преимущественно выходцев из Турции — имеет гражданство страны. Напротив, британским гражданством обладают 75 % из 1,3 млн. мусульман, проживающих на территории Соединенного Королевства[16] . Также как и в случае с Францией это по преимуществу выходцы из бывших британских колоний — Пакистана, Бангладеш и Индии.

Ислам оказывает все более заметное влияние на политическую жизнь Европы и США. Можно выделить три формы этого влияния. Во-первых, отдельные представители мусульманской общины начинают принимать непосредственное участие в политической жизни европейских стран. Этот процесс идет очень нелегко, что затрудняет интеграцию бывших иммигрантов в общественную жизнь страны и их ассимиляцию. В октябре 1994 г. первый натурализованный немецкий мусульманин турецкого происхождения Ц. Оздемир был избран депутатом бундестага от партии зеленых. Во Франции в конце прошлого года был образован Совет по делам мусульманской религии во Франции, руководимый главой одной из парижских мечетей Д. Брубакером. Совет  призван представлять интересы исламской общины Франции, кстати, крупнейшей в Европе[17] .

Во-вторых, получает распространение не связанный непосредственно с проблемой миграции так наз. "политический ислам" — движение, по мнению известного французского исследователя Оливера Роя, представляющее собой прямого наследника лево-радикальных течений 1960-х годов с их идеей революции "бедного Юга" против "богатого Севера"[18] .

Наконец, в-третьих, проблема ислама с тесном сцеплении с проблемами иммиграции и натурализации коренным образом трансформирует политический спектр западных стран, создает новые политические идентичности. На этом факторе следует остановиться подробнее.

Проникая внутрь западного мира, ислам постепенно переформатирует, видоизменяет устойчивые образы политических партий Запада. Мультикультурализм, уважение к другому — принципы, исповедуемые левыми и лево-либеральными кругами западного мира, предполагают толерантное отношение к меньшинствам. Но наиболее многочисленное иммигрантское меньшинство в Европе как раз представляют мусульмане. Однако их традиционные ценности — отношение к женскому равноправию, гомосексуализму и др. — явно противоречат лево-либеральным установкам.   Однако еще в большей мере противоречило бы тем же установкам предложение закрыться от "третьего мира" посредством введения жестких ограничений на иммиграцию. Но именно эти меры проповедуют крайне правые партии, традиционно стоявшие на консервативных — в отношении частной и общественной морали — позициях. Оппонирование им заставляет левых европейских интеллектуалов с большей чуткостью относиться не только к правам мигрантов, но и к проблемам мусульман во всех странах мира — в частности, в России и Палестине.

Некоторые европейские интеллектуалы в XX веке вдохновлялись идеей, что сохранивший приверженность  традиционной морали ислам будет способствовать нравственному оздоровлению развращенному материальными ценностями Запада. Такую идею высказывал, в частности, Адам Лебор в своей книге 1997 г. "Сердце, обращенное к Востоку". Ислам, писал Лебор, "может принести в Европу [нечто] неизмеримое, непостижимое, но, тем не менее, жизненно необходимое" — именно "Бога и духовность"[19] . Любопытно, что такая точка зрения — казалось бы, вполне допустимая для правых интеллектуалов — остается, тем не менее, маргинальной. Ее поддерживала небольшая часть правых интеллектуалов, последователей знаменитого французского философа Рене Генона. Однако сейчас в правых кругах Европы начинает доминировать совсем другая тенденция, аналогичная той, что характерна для левых политических течений — только с прямо противоположным знаком.

Если европейские левые, исходя из презумпции открытости, уважения к другому оказываются вынуждены проповедовать толерантность к мусульманским меньшинствам на Западе, то европейские правые постепенно начинают воспринимать ислам как угрозу не только для безопасности и экономического благополучия своих стран, но и для культурной идентичности народов Европы. А культурная идентичность, соответственно, начинает мыслиться в совершенно новых рамках — ее ценностным ядром становится уже не "свободный рынок" (как это было в эпоху противостояния советскому коммунизму), а, в первую очередь, — "равноправие женщин" и в отдельных случаях (вспомним движение упоминавшегося выше Пима Фортейна) права сексуальных меньшинств. Логично предположить, что  если вышеупомянутая тенденция будет усиливаться, европейский консерватизм переживет вторую в своей истории мировоззренческую трансформацию. Европейский неоконсерватизм 1980-х годов, ассоциирующийся в первую очередь с фигурой Маргарет Тэтчер, заимствовал у либералов представление о сверхценности "свободного рынка" для традиционной идентичности западного общества. Неоконсерватизм XXI столетия, вероятно, будет настаивать на непререкаемых правах женщин и сексуальных меньшинств, а также на отсутствии запретов в частной жизни людей.

Феномен массовой мусульманской иммиграции вносит и еще одно существенное изменение в политическую жизнь западных стран. Речь идет о "проблеме Израиля". Здесь особое положение занимают Соединенные Штаты. Как известно, американские евреи, как и другие национальные меньшинства США, традиционно голосуют на выборах за представителей Демократической партии, члены которой, как правило, более открыты внешнему миру и более либерально настроены по отношению к  иммиграции. Однако в самое последнее время появились признаки, что прежнее отношение еврейской общины к либеральной иммиграционной политике может измениться. Причина — опасение, что увеличение численности и, соответственно, рост политического влияния мусульманской общины окажутся способны поколебать традиционную военно-политическую поддержку Америкой Израиля.

О желательной переоценке еврейской общиной США приоритетов ее миграционной политики в 2001 г. заявил в статье, опубликованной на сайте вашингтонского Центра исследований иммиграции, член Американо-еврейского комитета Стефен Стейнлайт[20] .  Стейнлайт признал, что американские евреи всячески поощряли либерализацию миграционной политики в США и подчеркнул, что они не должны отказываться от этой линии и впредь. Однако процесс ассимиляции выходцев из мусульманского мира, ищущих в США прежде всего улучшения материального благосостояния  и в значительной степени сохраняющих традиционную неприязнь к западным ценностям и враждебность к Израилю, может оказаться слишком долгим и поэтому в настоящее время необходимо установить более низкую иммиграционную квоту.

Точка зрения Стейнлайта имеет под собой объективные основания: мусульманская община постепенно оказывает воздействие на политическую жизнь США, хотя, разумеется, далеко не в такой степени, как  в Европе. Некоторые члены палаты представителей, стремясь заручиться голосами своих мусульманских избирателей, высказываются против однозначной поддержки Израиля в ближневосточном конфликте. Речь, в частности, идет о большой группе конгрессменов от штата Мичиган, в котором, как известно, проживает весьма значительное число выходцев с Ближнего Востока[21] .

Конечно, среди американских консерваторов, сторонников политики ограничений в отношении массовой миграции из стран "третьего мира", немало тех, кто весьма критически относится к политике Израиля в отношении палестинцев. Однако эти люди, именующие себя "старыми правыми" (например, вышедший из республиканской партии лидер Партии реформ Пэт Бьюкенен), занимают в целом маргинальное положение в общественной жизни Соединенных Штатов. Ссылка на исламский антисемитизм — общее место для тех американских консерваторов, кто требует пересмотра либеральной иммиграционной политики. Не следует, однако, смешивать политические идентификации с расово-биологическими, поскольку среди левой университетской  интеллигенции США, критически относящейся к политике Израиля (во всяком случае, курсу Ариэля Шарона и партии Ликуд) также немало лиц еврейской национальности.

И, напротив,  американские левые круги, протестующие против любых ограничений на иммиграцию, все в большей мере  проникаются симпатией к мусульманам в целом и палестинцам в частности. Впрочем, эти круги подобно "старым правым" лишены серьезного влияния на политику страны, ибо линия на поддержку Израиля разделяется сегодня преобладающим большинством и республиканцев, и демократов.

Ближайшим следствием антропотока из стран "третьего мира" на территорию, занимаемую "золотым миллиардом", явится серьезная реконфигурация политических идентичностей внутри западного общества. Уже сейчас мы имеем популярные версии "консерватизма" и "левого либерализма", заметно отличающиеся от идеологических моделей, существовавших еще десятилетие тому назад. Либерально-демократическая идея открывает возможность для слишком разных, даже противоположных интерпретаций. Феномен мусульманской иммиграции   актуализирует противоречия внутри либерально-демократической идеи и, соответственно, испытывает социокультурное ядро западного мира, его морально-политическую идентичность на раскол.

* * *

Итак, миграционная политика требует решения не только тех проблем, которые могут быть отнесены к ведению, с одной стороны, силовых министерств, а, с другой, ведомств, занимающихся вопросами труда и занятости. Темы безопасности и обеспечения рынка труда квалифицированными кадрами несомненно крайне важны, но миграционная политика не может свестись только к ним. Мы попытались указать на ряд других вопросов, вызванных феноменом миграции, которые нельзя рассмотреть и описать, оставаясь лишь в рамках государственной безопасности и утилитарно-экономического подхода, — как бы мы сказали, в рамках геополитики и геоэкономики.   Мы говорим о вопросах, которые касаются определения социокультурного ядра общества принимающей стороны, формулирования на этой основе критериев натурализации и принципов интеграционной политики, соотнесенной с культурной средой той или иной нации, переосмысления в новой международной ситуации назначения институтов гражданства и двойного гражданства. Политическое проектирование в этих — геокультурных — рамках позволяет оценить возможное воздействие антропотока на политическую ситуацию в принимающих странах и выстроить необходимую институциональную инфраструктуру, заранее снимающую многочисленные напряжения, которые будут возникать при взаимодействии иммигрантов с коренным населения. В настоящем обзоре мы хотели показать, насколько значимы эти устанавливаемые нами геокультурные рамки для миграционной политики западных стран. Думается, что не меньшее значение они могут иметь и для новой государственной политики России.


[1] Коданьоне К. Миграционная политика как планирование наугад // Иммиграционная политика западных стран: альтернативы для России. М.: Гендальф, 2002. С.21-22.

[2] По мнению известного американского философа Майкла Уолцера, требования натурализации в демократическом государстве должны ограничиваться сроком проживания человека на его территории и соответствующими квалификационными характеристиками. См.: Walzer M. Membership, in: Spheres of Justice: A Defense of Pluralism and Equality, New York, NY, Basic Books, 1983, p. 31–63. Все остальное представляет собой неоправданное ограничение. Это, на наш взгляд, не совсем справедливо, в частности, потому, что проблематизирует основание взаимодействия страны-приемника иммиграционных потоков со страной — их источником. А это взаимодействие крайне желательно для интеграции иммигранта в культурную и экономическую жизнь страны. Притом, лево-либеральная философия, виднейшим представителем которой является Уолцер,  оставляет без ответа вопрос, почему государство должно терпимо относиться к отвержению меньшинством традиционных ценностей и культурных установок большинства, почему оно обязано включать в число своих граждан людей, не желающих принимать нормы сообщества, куда они стремятся переселиться.

[3] См. дискуссию о «социокультурном ядре» современного государства в третьем выпуске серии «Государствол и антропоток»: ../sod/as3.htm

[4] Delbruck J. Global Migration-Immigration-Multiethnicity: Challenges to the Concept of the Nation-State // 2 Ind. J. Global Legal Stud. 45 (1994).

[5] См. об этом: Малахов В.С. Жан-Мари ле Пен и другие // «Космополис», №1, Осень 2002 г.

[6] См. подборку материалов о книге Антонио Негри и Майкла Хардта «Империя» на сайте «Русский Архипелаг» // http://www.archipelag.ru/temy/geoeconom-glob.html

[7] Бьюкенен, например, сравнивал положение в США после террористической атаки 11 сентября 2001 г. с ситуацией во время второй мировой войны, во время которой доступ в Америку эмигрантов из Германии и Японии был, естественно, перекрыт. Cм.: Buchanan P. Tracking Down The Enemy Within // «WorldNet Daily», October 26, 2001.

[8] См.: Zolberg A. Guarding the Gates in a World on the Move // http://www.ssrc.org/sept11/essays/zolberg_text_only.htm

[9] Об иммиграционной политике Франции см. также: Боргулев М. Иммиграционная политика Франции: выводы и уроки для России (I) // Государство и антропоток. Выпуск 4 «Демография», ../text/a123.htm

[10] Spiro Peter J. Dual Nationality and the Meaning of Citizenship // http://www.law.emory.edu/ELJ/volumes/fall97/spiro.html

[11] Еще один аргумент того же свойства, приводимый Спиро: американцам не следует бояться участия американских граждан в борьбе за власть в других странах, поскольку гражданин США, возглавляющий ту или иную страну, никогда не вступит в войну с Америкой, рискуя быть обвиненным в государственной измене.

[12] Renshon Stanley Dual Citizenship and American National Identity // http://www.cis.org/articles/2002/renshonrelease02.html

[13] См. на эту тему интервью РА Гейдара Джемаля «Политический ислам и Россия — взаимодействие идентичностей» // ../text/a074.htm

[14] См.: Camarota St. A. The Muslim Wave. Dealing with Immigration from the Middle East.  August 2000 // http://www.cis.org/articles/2002/sac830.htm

[15] Pipes D., Duran K. Muslim Immigrants in the United States. August 2000 // http://www.cis.org/articles/2002/back802.html

[16] Ghazali A.S. Islam in the Post-Cold War Era. Appendix-II
Spread of Islam in Europe // http://www.ghazali.net/book2/Appendixes/appendix2/appendix2.html

[17] Кудрявцев А. "Вторая религия" Франции. Мусульманский вопрос на галльской земле // "Независимая газета",  18.09.02 http://religion.ng.ru/printed/problems/2002-09-18/4_france.html

[18] См.: Roy O. The Failure of Political Islam.  Cambridge, MA, U. S. A, Soft Cover. Harvard University Press, 1996.

[19] LeBor A.  A Heart Turned East. 1997. Цит. по: Bawer B. Tolerating Intolerance: The Challenge of Fundamentalist Islam in Western Europe.www.bu.edu/partisanreview/archive/2002/3/bawer.html

[20] Steinlight St. The Jewish Stake in America's Changing Demography. Reconsidering a Misguided Immigration Policy // http://www.cis.org/articles/2001/back1301.html

[21] См.: Krikorian М. Muslim Invasion? What increased Muslim immigration could mean for U.S. Israeli policy-and American Jews // "National Review Online", 17 April 2002 http://www.nationalreview.com/comment/comment-krikorian041702.asp

© Доклад Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа "ГОСУДАРСТВО И АНТРОПОТОК", Москва - ПФО 2002 г.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ