Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Миграция и безопасность в России

Вводная глава

Миграция в контексте безопасности: концептуальные подходы

Сложность стоявшей перед нами задачи придавала особое значение Вводной главе. Необходимо было прежде всего сосредоточиться на контексте - на содержании безопасности, на различных вариантах его концептуального осмысления. Этому посвящены первый и второй разделы главы. В третьем предпринята попытка выявить и кратко охарактеризовать структурные особенности взаимодействия феномена миграции с пространством или "полем" безопасности и одновременно показать, в чем заключаются основные сложности анализа проблем, возникающих в ходе такого взаимодействия. В четвертом, последнем разделе миграция рассматривается сквозь призму основных, наиболее влияющих на политику регулирования миграции концепций безопасности.

Безопасность: содержание понятия

Безопасность давно уже стала такой же священной коровой либерального сознания, как демократия или права человека. Традиция высокого ценения [1] безопасности восходит в западном мире к революционному периоду его истории. Авторитетнейшую санкцию она получила в оставленных этим периодом основополагающих текстах: английском Билле о правах 1689 г. [2], американской Декларации независимости 1776 г. [3] и в особенности во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г., прямо провозгласившей, что безопасность наряду со свободой, собственностью и сопротивлением угнетению входит в число неотъемлемых естественных прав человека [4]. Впрочем, к безопасности с пиететом относится почти всякий уважающий себя политик независимо от того, разделяет он либеральную идеологию или нет. Пожалуй, только крайне правые и крайне левые, абсолютно не приемлющие приоритеты стоящих у власти, принципиально исключают безопасность из своего политического лексикона. Все прочие могут резко расходиться друг с другом во взглядах на безопасность, но не оспаривают важности самого предмета спора.

Причины имеющихся разногласий по поводу безопасности - двойного рода. В первую очередь они обусловлены столкновением разных представлений о том, какая безопасность - в каких пределах и по каким параметрам - нужна той или иной стране, тем или иным людям. Но не менее важная причина - смысловое коварство самого понятия "безопасность". Э. Ротшильд убедительно показала, что на протяжении столетий не раз происходила смена его преобладающего смысла [5]. Коротко эта эволюция содержания может быть передана следующим образом: внутреннее самоощущение человека - необходимое условие индивидуальной свободы - состояние государства и/или международного сообщества государств. Ни один из найденных смыслов не был утрачен, и с изменением исторического контекста смысл, казалось бы, безвозвратно ушедший на задний план, мог снова выдвинуться на авансцену, резко актуализироваться. Такая временнбя подвижность смыслов и их постоянное сосуществование сами по себе затрудняют точное определение безопасности. А тут еще добавляются и другие осложняющие обстоятельства: различия в употреблении понятия обыденным и политическим сознанием и различия в его понимании в разных этнокультурных средах.

На уровне обыденного сознания понятие "безопасность" распространено повсеместно. А вот как продукт политического сознания оно впервые было произведено в Западной Европе. Другие культурные миры заимствовали его в готовом виде - как права человека или демократию. Они довольно быстро научились говорить на политическом языке безопасности; но язык этот был неродным, и при попытках перевода с него возникали и возникают большие трудности из-за отсутствия точных лексических эквивалентов. Возьмем русский язык. В нем понятие "безопасность" образовано по принципу антиномии: за счет простой добавки префикса опасность преобразуется в идеальное состояние отсутствия опасности, сохранности, надежности [6].

Такой негативистской ограничительной лексической конструкции было, наверное, достаточно для нужд старой русской жизни. Но с вхождением России в европейскую жизнь родное слово стало ограничителем чужих смыслов. Не случайно его политическое употребление долго оставалось неорганичным для русского языка и по-настоящему понятие "безопасность" утвердилось в нашем политическом лексиконе только в ХХ в. [7] Однако словесная форма, в которой оно существует, до сих пор затрудняет полное и правильное раскрытие смыслов, так как для этого требуется не простое противоположение чему-то другому, а прямое указание на подразумеваемую сущность, на положительное значение (или ряд значений). Вследствие этого при описании структуры безопасности приходится в значительной мере ориентироваться на англоязычный лексический контекст.

В английском языке "danger" ("опасность") и "security" ("безопасность") - неоднокоренные слова с разной смысловой нагрузкой, поэтому одно не является прямым отрицанием другого. Наиболее употребительные, т. е. распространенные в сфере обыденного сознания значения "security" таковы: состояние или ощущение безопасности; нечто защищающее или гарантирующее; защищенность государства, компании и т. д. от шпионажа, хищений и других покушений; залог, взятый как гарантия возвращения займа или выполнения обязательства [8]. "Security" используется также в словосочетаниях, обращенных к институциональной системе поддержания безопасности (служба безопасности, Совет безопасности, система коллективной безопасности и т. д.). В сфере политического сознания содержательные границы понятия значительно шире, поскольку здесь закрепились смыслы и оттенки смыслов, которыми оперировали столпы либеральной традиции. А они употребляли его в контексте конкретного исторического момента, решая конкретные творческие и политические задачи. Если им это было нужно, они к смыслам, привычным для своего времени, добавляли старые, возрождая их из забвения и модернизируя; если не хватало и этого, они логически выводили новые оттенки значений. В общем, демонстрировали большую широту словоупотребления. Так, А. Смит в одном случае использует понятие "security" в том его значении, в каком оно обычно употреблялось стоиками, - как внутреннее состояние человека, возвышающее его над страданием, в другом - для обозначения объективного положения индивида, в котором тот избавлен от перспективы внезапного покушения на его личность или собственность [9]. Г. В. Лейбниц подчеркивал, что la seuretй commune составляет главную цель общества с республиканским политическим устройством [10], Ш. Л. Монтескье включал представление о безопасности в определение политической свободы и т. д. [11] В современной политологии термин используется нередко в таких смысловых контекстах и в таком уточняющем словесном обрамлении, которые еще больше расширяют его операционное поле.

Вне зависимости от того, в какой сфере сознания локализуется понятие "безопасность", изначально возможны три направления истолкования и акцентуации его смыслов. Одно направление - это подход к безопасности как к многоаспектному состоянию, второе - как к многогранному представлению о том, каким должно быть такое состояние и каково оно на самом деле, третье - как к цели. Состояние безопасности может быть бульшим или меньшим, а то и вовсе отсутствовать. Цель может быть четко осознаваемой либо неясной, полуосознанной. Представление о безопасности может быть верным, например, правильно отражать состояние безопасности, либо искаженным - преувеличивать или преуменьшать реальную степень безопасности или небезопасности. В любом случае представление занимает определяющее положение по отношению к состоянию и цели. Ибо состояние оценивают в соответствии с представлением, а цель намечают под влиянием таким образом полученной оценки.

В обыденном сознании представления о безопасности расплывчаты, поскольку сама безопасность редко оказывается в нем предметом специальной углубленной рефлексии. Люди скорее чувствуют, чем четко осознают, чту для них означает безопасность, воспринимают и оценивают ее в совокупности всех ее граней, не отделяя одну от другой, и часто воплощают свои чувствования и оценки не в понятии "безопасность" как таковом, а в каком-то образе, хотя и емком, но не полностью отражающем искомое состояние безопасности [12]. Иное дело - политическое сознание. "Переместившись" в него, можно выделить следующие операционные элементы представлений, необходимые для анализа фактического состояния (статуса) безопасности.

Прежде всего это субъекты и объекты безопасности - все те, кто создает безопасность и пользуется ее плодами. Вопрос о том, как субъекты и объекты соотносятся между собой, будет рассмотрен несколько позже. Пока же достаточно отметить, что в зависимости от того, кто выступает субъектом и/или объектом - отдельный человек, общество, государство или сообщество государств, - устанавливается тот или иной уровень безопасности. Соответственно предметом усилий по ее обеспечению/защите становятся личная или индивидуальная (individual) безопасность, социетальная (societal) безопасность или безопасность общества, национальная (national) безопасность или безопасность государства, международная (international) или коллективная (collectivе) безопасность. Предельный уровень - всемирная или глобальная (global) безопасность, промежуточный между индивидом и обществом либо государством - групповой, или уровень общности (еntity), между национальным уровнем и международным либо глобальным - региональный (regional) [13]. Впрочем, говоря о региональной безопасности, могут подразумевать и состояние безопасности в пределах какой-то части крупного государства или в пределах историко-этнографической области, разделенной границами двух и более государств, но не охватывающей целиком ни один из них.

Следующий операционный элемент - представление об угрозах безопасности. Они могут быть реальными, уже имеющими место, либо возможными, потенциальными. В то же время на каждом уровне безопасности (включая индивидуально-личностный) они могут исходить как извне, так и изнутри субъекта или объекта безопасности. В результате возникает еще одно подразделение, как бы рассекающее все уровни по вертикали: внешняя безопасность и внутренняя безопасность.

Представления об угрозах определяют цели безопасности негативным образом - цели в том, чтобы нейтрализовать или полностью искоренить источники угроз безопасности на данном ее уровне. Однако любой субъект преследует и позитивные цели - расширить доступные ему пределы безопасности, обогатить само ее содержание. Как негативные, так и позитивные цели локализуются в определенных отраслях жизнедеятельности субъекта и тем самым выводят на определенные аспекты или виды безопасности. Из-за многообразия сфер деятельности, в которые вовлекаются субъекты, и множественности самих субъектов и объектов, этот третий важнейший элемент представлений включает массу подразделений. В одном недавно изданном геополитическом словаре выделено 46 отраслей жизнедеятельности, в отношении которых задача обеспечения безопасности уже вполне отрефлексирована политическим сознанием [14]. Сказывается и выбор ракурса или критерия классификации: под его влиянием аспекты/виды безопасности могут объединяться, дробиться, менять конфигурацию, наплывать друг на друга. Например, пишут об экономической безопасности в целом и о продовольственной или энергетической в частности, о социальной или демографической безопасности в целом и о безопасности здоровья населения в частности, о безопасности на транспорте в целом и на каждом его виде по отдельности и т. д. Вместе с тем ряд крупных аспектов безопасности, как бы поглощающих более дробные, узкоспециализированные, обязательно заявляет о себе почти на каждом уровне безопасности и имеет принципиальное значение для поддержания/обогащения статуса безопасности всех или подавляющего большинства субъектов/объектов. Это экологическая безопасность, демографическая безопасность, физическая, экономическая, социальная, этнокультурная, информационная, технологическая и военная безопасность. Список может быть увеличен или уменьшен все из-за того же различия в критериях отбора, но подавляющее большинство перечисленных в нем аспектов будут присутствовать при использовании любого критерия.

Безопасность: концептуализация представлений

Рассмотрим более подробно историческое развитие представлений о безопасности в политическом сознании, концептуально оформленные итоги такого развития. "Идея безопасности пребывала в сердцевине европейской политической мысли начиная с кризиса XVII столетия". Она менялась с течением времени, но при всех изменениях политическое "понимание смысла безопасности заключалось... в представлении о состоянии или цели, конституирующих взаимоотношения между индивидами и государствами или обществами" (выделено мной. - Авт.) [15].

В этом определении скромный союз "и" играет громадную роль. В идеале он должен соединять два класса субъектов безопасности: людей и общественно-политические установления, организующие человеческую жизнь, демонстрировать их единство в достижении общей цели. Но если посмотреть на историческую реальность той же Европы, где понятие "безопасность" впервые стало политической категорией, то мы увидим, что в большей степени он указывает на разделение, разное понимание и разные цели, преследуемые субъектами, которых он формально ставит в положение союзников. Наиболее четкое выражение это разделение получило в соперничестве двух концепций, к которым на момент окончания "холодной войны" так или иначе примыкали все известные тогда теоретические построения на тему безопасности. Это концепции национальной и общей безопасности.

Концепция национальной безопасности (national security) взята на вооружение во всем мире и кажется вечной или по крайней мере существующей столько же времени, сколько существует государство. В действительности она отражает лишь один из исторически известных подходов к безопасности. Преобладающее значение он получил начиная с эпохи Священного союза - как реакция на наполеоновские войны и как отражение подъема национальных чувств в Европе [16]. В 80-90-е годы нашего века начинает утверждаться концепция общей безопасности (common security) [17]. Но и она не является откровением последних десятилетий, в своих истоках восходя к направлению европейской политической мысли, главенствовавшему в эпоху Просвещения и Французской революции. Уже тогда обозначился ее тематический репертуар, в частности активно обсуждались проблемы безопасности личности и общества [18]. Другое дело, что в своем нынешнем виде, нынешних формулировках, акцентах, приоритетах она опирается на трагический политический опыт всего мира в ХХ столетии. Не случайно термин "common security" едва ли не впервые был произнесен в Японии, после посещения Хиросимы членами Комиссии Пальме [19].

Коренное различие между двумя концепциями заключено в представлении о субъектах и объектах безопасности. Театр безопасности - это театр ролевых импровизаций. В нем всего три актера: человек, общество и государство. Правда, человек выступает в нем в двух ипостасях: индивидуальной - как отдельная личность, и коллективной - как та или иная социальная группа (возрастная, поселенческая, этническая, профессиональная и т. д.), входящая в состав одного общества или разделенная между двумя и более обществами. Равным образом актер-государство в некоторых сценических эпизодах "умножается" в сообщество государств. И каждый актер может озвучивать свой текст двояким образом - как написанный в страдательном или в действительном залоге, исполнять две роли - субъекта и объекта безопасности. Ему даны обе возможности; по отношению к собственной безопасности он всегда и скульптор, и глина, и Пигмалион, и Галатея. Кем он оказывается в действительности в каждый данный момент, какая возможность взыскуется, а какая пропадает втуне, зависит не только от него самого, но и от других актеров.

Несмотря на то, что все как будто стремятся к выработке взаимоприемлемых правил игры и периодически действие подчиняется некоему подобию таких правил, каждый участник тяготеет к положению субъекта. И добиваясь его, становится субъектом не только для себя, но и для других. Ибо по отношению к чужой безопасности двойной роли быть не может, роль объекта принципиально недостижима: даже устранясь от обеспечения безопасности другого, я и в своем отказе остаюсь лицом, самостоятельно делающим выбор. Субъектность, направленная вовне, на прочих актеров, изначально оказывается более цельной, а значит, и более сильной, чем направленная только на себя. Но подобно тому как в настоящем театре актер может играть в ансамбле, а может только солировать, "забивая" товарищей по сцене, так и в театре безопасности превращение в субъекта для других всегда чревато не только возрастанием общего уровня альтруистической субъектности, но и эгоистической объективацией этих других - вплоть до лишения их роли защитников собственной безопасности.

Национальная безопасность

Концепция национальной безопасности наилучшим актором априори признает государство. Оно - попечитель своих граждан, единственный законный и равный партнер во взаимоотношениях с другими государствами. И только в таких взаимоотношениях оно готово несколько поступиться своей субъектностью. Тут сказался горький исторический опыт: после каждой большой, общеевропейской по размаху войны заплатившие дорогую цену победители соглашались с тем, что для обеспечения некоторых сторон безопасности необходимы совместные усилия группы государств или мирового сообщества. Для этого, собственно, и создавались наднациональные организации регионального или мирового охвата; первой из них была Лига Наций, хотя ее прообраз можно увидеть уже в Священном союзе. Но что касается задач внутренней безопасности, решаемых в национальных границах, то тут прерогативы государства незыблемы.

Почему концепция национальной безопасности выглядит как свод правил или макет сценария, написанный исключительно для государства? Здесь в первую очередь следует отметить, что эта концепция, как и вообще всякое обоснование политики, не может избавиться от своих родовых свойств. И когда политическая ситуация в стране и в мире тому благоприятствует, они напоминают о себе. Концепция несет - пусть в остаточном виде - инерцию идеологии юридического этатизма, с помощью которой в течение длительного времени (начиная с деятельности болонской юридической школы и французских легистов) в Европе осуществлялись переход от права власти к праву государства [20], легитимация абсолютистского, затем национального государства. Другой исторический источник ее самоутверждения, формально тоже преодоленный, но фактически все еще лежащий в ее основании, - это длительный опыт борьбы за гегемонию и равновесие в европейской системе межгосударственных отношений [21]. Очищенные от позднейших наслоений и представленные в их крайнем, идеальном выражении, эти два пласта идейного наследия, на которые до сих пор опирается концепция национальной безопасности, воплощают в себе два взаимосвязанных и в наше время представляющихся уже архаическими принципа обеспечения безопасности. Согласно первому из них "безопасность обеспечивается законом, который является прямой эманацией государственной монополии на власть (а не устанавливается людьми в соответствии с их представлениями о справедливости)"[22]. Согласно второму безопасность неразрывно связана с суверенитетом: только абсолютно суверенное государство может стать полноправным субъектом международной безопасности.

Суверенитет, как известно, принадлежит народу. Но текущие задачи по его сохранению и практическому осуществлению выполняются небольшой частью народа - теми, кто непосредственно "делает" политику государства внутри него и на международной арене. Можно как угодно определять этих людей - как класс или элиту, бескорыстных исполнителей народной воли или сборище аморальных честолюбцев, однако сторонники разных определений сходятся в одном пункте - в том, что у людей государства имеются собственные корпоративные интересы, реализация которых возможна при условии сохранения этими людьми своей общественной значимости. Функция обеспечения безопасности на государственном уровне, силами государства, через контроль над механизмами государственной власти вполне подтверждает такую значимость. Поэтому монополия государства в области безопасности защищена не только силой исторически недавнего прецедента. Даже на Западе, где она во многом поколеблена последующей политической практикой, у нее до сих пор находятся влиятельные, политически искушенные сторонники. Еще больше их в других частях мира. И неважно, защищают они эту монополию, искренне руководствуясь чувством долга, или же вполне цинично видят в ней личную выгоду. Важно, что все вместе они образуют мощную интернациональную корпорацию ревнителей той концепции безопасности, которая по самой своей аксиологии замкнута не на человеке, а на государстве.

Ибо высшая цель, предписываемая этой концепцией, заключается в достижении государством такого сочетания внутренних и внешних условий существования, при котором обеспечивается его территориальная целостность и исключается возможность насильственного изменения его политического строя. Но как раз с точки зрения безопасности целостность и строй неравновесны по значимости. Изменение строя может повлечь за собой новую политическую аранжировку вечной темы национальной безопасности - государства; но сама тема, само государство как отдельный организм, определенным образом протянувшийся в пространстве, останется. Поэтому каждое государство самую главную угрозу своей безопасности видит все-таки в угрозе его территориальной целостности, самый главный источник угрозы - в других государствах и сепаратистских движениях. А поскольку предельное средство отражения или сдерживания такой угрозы - военная сила, в любой программе национальной безопасности военная доктрина занимает ключевое положение, военная безопасность обнаруживает стойкую тенденцию к тому, чтобы обретать первостепенное значение.

Так наряду с тенденцией к моносубъектности государства вырисовывается еще одно отличительное качество концепции национальной безопасности - ее жесткая иерархичность. Все субъекты, объекты, аспекты и цели безопасности в ней строго ранжированы. Иерархия эта тяготеет к неизменности. Только угрозы, создаваемые другими субъектами безопасности, не дают ей закостенеть. Под влиянием таких угроз возможны сдвиги в приоритетах, закрепленных концепцией; но и в этом случае основы ее не подвергаются сомнению. Если даже угрозы спровоцируют объективное столкновение целей безопасности, преследуемых государством и другими ее внутригосударственными легитимными субъектами, конечный выбор согласно концепции принадлежит государству. Именно его руководители решают, какие цели являются первоочередными, а какие можно отложить. И, как правило, все, что связано с самосохранением государства, его пространства и правящих в нем властных структур, не откладывается. Конечно, целостность государства является действительно необходимым условием безопасности всего общества и составляющих его граждан по отдельности. Но в безопасности "трансцендентального по значению пространства"[23] заключается еще и raison d'кtrе национального государства. Поэтому оно склонно отождествлять безопасность этого пространства со своей безопасностью, а свою безопасность воспринимать не только как всеобщее условие безопасности, но и как условие личное, частное. Там, где нет "развода" между обществом и государством, такого рода своекорыстное восприятие не преобразуется в действия и обычно не возникает проблем выбора между пространством и институтами, осуществляющими над ним контроль, с одной стороны, и людьми, в нем живущими, - с другой. Там, где государство доминирует над обществом, оно обладает куда большей свободой выбирать и, как правило, выбирает в пользу себя, своего любимого территориального "тела"и его уполномоченных хранителей. И порой даже не стесняется открыто защищать любовь к себе. Как было глубокомысленно заявлено в одном недавнем официальном обосновании самоценности государства, рожденном на просторах СНГ, "если речь идет об историческом развитии, то государство - константа, а гражданин - величина непостоянная, временная"[24].

Итак, безопасность в том ее виде, в каком она рисуется концепцией национальной безопасности, выглядит следующим образом. Ее основные акторы, совмещающие роли объектов и субъектов и располагаемые в неизменном порядке по степени их важности, - это государство, общество, люди. Ее первоочередными целями являются цели безопасности государства, без достижения которых невозможно достижение своих целей другими субъектами: территориальная целостность государства, соблюдение принципов его устройства (включая и принцип конституционно предусмотренных изменений), сохранение им полной политической субъектности в системе международных отношений. Соответственно среди множества конкретных аспектов безопасности приоритетными должны быть те, систематический контроль за которыми максимально приближает первоочередные цели и нейтрализует реальные и потенциальные угрозы главному актору. Это военная и экономическая безопасность (вместе обеспечивают обороноспособность), социальная и политическая безопасность (вместе обеспечивают стабильность), международная безопасность (снижает общий уровень внешних угроз).

Общая безопасность

Концепция общей безопасности сформировалась в первые годы после прекращения "холодной войны", хотя некоторые из ее ключевых элементов активно обсуждались с начала 80-х [25]. Она решительно оспаривает претензии национального государства на исключительное положение в области безопасности. Причем касается это не только внешней безопасности, но и внутренней: в деле ее обеспечения сторонники общей безопасности признают за группами граждан, органами местного самоуправления, неправительственными и надгосударственными организациями, национальным и международным общественным мнением не меньшие права, чем за государством [26].

Концепция общей безопасности порывает и с представлением о территории национального государства как о всегда и везде приоритетном объекте безопасности. Ее сердцевина - комплекс представлений о безопасности человека (или "о человеческом измерении безопасности"[27]), понимаемой как единство социальных условий, обеспечивающих достойное выживание, благосостояние и свободу [28]. В свою очередь, ядром этого комплекса можно считать представления о минимально достаточной безопасности, поскольку они производны от ценностей, по-видимому, разделяемых всеми людьми на Земле [29]. В первую очередь с таким минимумом безопасности ассоциируется представление о том, что можно было бы назвать физической безопасностью в широком смысле слова [30], - о сохранности жизни человека как таковой, о здоровье, защищенности от голода, неблагоприятных природных воздействий, социального и политического насилия, угрожающих жизни и здоровью. К этому физическому аспекту безопасности добавляются четыре других. Первый - экономическая безопасность: доступ к вознаграждающей занятости, обеспечивающей не только удовлетворение базовых потребностей, но и формирование страхующих сбережений "на черный день". Второй - социальная безопасность: достойный статус и гарантии предотвращения угроз физической и экономической безопасности, предоставляемые формальными и/или неформальными общественными институтами и государством. Третий - этнокультурная безопасность; в том специфическом ракурсе, который предполагает акцент на человеке, она означает безопасность этнической идентичности личности и общности (общностей), с которой (которыми) личность себя отождествляет, а значит - и возможность воспроизводства и развития культуры, разделяемой личностью с общностью (общностями). И, наконец, четвертый аспект - безопасность достоинства. В отличие от всех предыдущих он трудно локализуем в какой-то особой деятельностной сфере, он просто пронизывает все другие аспекты, является сугубо качественным показателем, своеобразным индикатором гуманистической полноты безопасности. Ибо цена безопасности для человека значит нередко не меньше, чем сама безопасность. И если за выживание надо платить унижением, то при всем возможном разнообразии обеспечиваемых человеку видов безопасности все они будут основываться на подавлении индивидуальности. Это будет видовая, биологическая безопасность, безопасность особи, а не личная, человеческая безопасность, безопасность персоны.

Проблема цены если и ставилась концепцией национальной безопасности, то преимущественно на технократический манер, когда человек ценится не как автономная, а как функциональная личность. Эта концепция нацеливала на достижение безопасности человека в одном его качестве - в качестве подданного национального государства. Соответственно она замыкалась на общности одного типа - на нации, выделяла одну связь между людьми - политическую. Новая концепция исходит из того, что каждый человек соединяет в себе много общественно значимых качеств и что раскрываются они в рамках общностей разного типа, с которыми человека соединяют различающиеся по своим функциям социальные связи [31].

Мало того, что концепция общей безопасности признает множественность акторов безопасности. Безопасность среды обитания, безопасность экономическая, социальная, политическая, военная и пр. не выстраиваются в ней в жесткую иерархию главнейших, главных и неглавных аспектов. Они располагаются в единой цепи; эта цепь подвижна, из нее под влиянием ситуационных изменений на первый план выдвигается то один, то другой аспект безопасности, в котором более других заинтересован тот или иной актор безопасности. Интерес актора сообщает повышенную актуальность этому аспекту, но только в данном месте и в данное время. Когда же возникает ситуация конкурирующих безопасностей, с которой никак не удавалось справиться теоретикам национальной безопасности, концепция общей безопасности подсказывает выход: ищите наиболее угрожаемый аспект и самый уязвимый объект безопасности. Именно на них должны соединиться усилия всех ее возможных акторов, направленные на обеспечение безопасности. И объекты, над которыми нависает наибольшая угроза потери безопасности, должны занять положение самых деятельных, самых активных субъектов отражения угрозы [32].

Концепция общей безопасности представляется гораздо более гибкой, сбалансированной и человечной, чем концепция национальной безопасности. Вместе с тем, акцентируя внимание на человеке, первая концепция отнюдь не отвергает цели безопасности, занимающие приоритетное положение во второй, и даже не оспаривает их высокую значимость. И как субъект безопасности человека, и как субъект международной безопасности государство действует тем эффективнее, чем оно сильнее, следовательно, чем лучше способно обеспечить собственную безопасность. Понимание этого вполне присутствует в концепции общей безопасности, и потому можно сказать, что она как бы интегрирует в себя концепцию национальной безопасности. Но делает это таким образом, что освобождает представление о безопасности государства от прежней жесткости и моноцентричности.

В первой половине 90-х годов концепция общей безопасности обрела такую популярность, что некоторые ее положения незаметно проникли в официальные государственные доктрины или даже были намеренно туда включены. Еще большее признание она получила на уровне международных организаций; последнее свидетельство тому - принятая 19 ноября 1999 г. на саммите ОБСЕ в Стамбуле Хартия европейской безопасности, которая и идеологически, и терминологически вполне отвечает концепции общей безопасности [33]. И все же общая безопасность не сумела вытеснить национальную с занимаемых тою прочных позиций ни в мире в целом, ни даже там, где она была впервые сформулирована, - на Западе. Более того, уже с середины 90-х годов наметилась тенденция к отказу от свойственной концепции общей безопасности претензии - быть может, амбициозной, но только и позволявшей надеяться на радикальный прорыв к новой мировой системе безопасности, - претензии на универсальный, всеобъемлющий характер предлагаемых ею принципов.

Эта претензия с самого начала отталкивала многих. И не только "паладинов холодной войны" - проигравших на Востоке и заскорузлых приверженцев доктрины сдерживания на Западе, не только предсказателей возврата к Realpolitik, полагающих, что на смену биполярному, но самим системным противостоянием упорядоченному миру придет гоббесианский мир борьбы всех со всеми [34]. Уже в процессе развития и систематизации концепции общей безопасности стали раздаваться упреки с Юга, со стороны развивающихся стран - упреки в том, что концепция игнорирует национальное своеобразие и вековые культурные традиции. Прозвучали и обвинения в европоцентризме, доводы о культурном релятивизме европейских ценностей, положенных в основу концепции общей безопасности, их неприемлемости для народов других культур и цивилизаций [35].

Что можно сказать по этому поводу? Представляется, что в этнокультурной риторике, обрушиваемой на концепцию общей безопасности, много лукавства. В значительной мере она используется для того, чтобы скрыть эгоистические интересы. За заботой о безопасности идентичности нередко можно обнаружить беспокойство совсем иного рода - о том, чтобы сохранились элементы этнокультурного наследия, удобные для реализации агрессивного националистического проекта или освящающие недемократические модели политического устройства. Но было бы несправедливо сводить это направление критики к элементарной корысти. Во-первых, концепция сама "подставляется" из-за недостаточного внимания к чрезвычайно значимому аспекту безопасности - этнокультурному. А во-вторых, она встречает сопротивление еще и потому, что ее наиболее сильная сторона - акцент на человеке, апелляция к человеку - парадоксальным образом создает препятствия для ее всеобщего принятия.

В этом отношении концепция национальной безопасности находится в значительно лучшем положении. Она делает акцент на государстве, апеллирует к его слугам и подданным и к другим государствам. Все, к кому она обращается, включены в систему формальных отношений и в ее рамках выступают акторами с четко расписанными ролями, известными функциями, предсказуемыми действиями. Под этой политической оболочкой тоже кипит движение человеческих атомов: какую бы нишу они ни занимали в здании государства, они обуреваемы индивидуальными устремлениями и страстями. Но с точки зрения восприятия концепции национальной безопасности это имеет второстепенное значение. Важно другое - что все государства одинаковы по своему формальному положению агентов национальной безопасности и по претензиям на монопольное право распоряжаться безопасностью граждан. И это их положение одинаково понятно всем, равно как их претензии принимаются или отвергаются на примерно одинаковых основаниях.

Можно сказать и так: невзирая на все резкие различия, что сразу бросаются в глаза, как только мы обратим внимание на культурно-историческое наполнение политических одежд, скроенных если и не по одному шаблону, то с использованием одних и тех же элементов и приемов, все государства, взятые в их функциональном обличии, одинаково безлики. Поэтому и представления о том, в чем заключается их безопасность, достаточно однотипны. Люди же, живущие обыденной неполитической жизнью, не могут в подавляющем большинстве встать над нею, отрешиться от ее национального своеобразия, пусть и не замечаемого до тех пор, пока не возникает ситуация этнокультурного контакта. Сильная сторона концепции общей безопасности как раз в том и заключается, что она полагает человека целостным, а не сугубо функциональным агентом безопасности. Но за этот прорыв приходится платить: если вы адресуетесь к цельному, а не расщепленному человеку, вы вторгаетесь в мир его ценностей и из области рационально-однотипного попадаете в область эмоционально-различного.

Получается, что новые представления о безопасности куда сильнее подталкивают в туманную область аксиологии, чем старые. На универсальность претендуют и первые, и вторые. Однако вторым, замыкающимся на государство, делать это гораздо легче, чем первым, обращенным к человеку. В основе концепции общей безопасности лежит убежденность во множественности, разнообразии и тем не менее взаимозависимости всех субъектов безопасности в мире. Но именно поэтому ей так трудно добиться всеобщего признания и принятия в качестве руководства к действию. Люди - как далекие от политики, так и принимающие политические решения, как отдельные личности, так и большие человеческие агрегации - разделяют как сходные, так и разные ценности, и потому их взгляды на безопасность не могут быть полностью тождественными. Существуют различия и в определении меры безопасности: с этой точки зрения есть неосторожные и сверхосторожные народы, есть лица и группы, во всем довольствующиеся малым и, напротив, не удовлетворяющиеся ничем. Образно говоря, на одном краю шкалы безопасности трепещет Беликов, на другом - куражится Кудеяр.

Вдобавок концепция общей безопасности несет на себе следы локального происхождения. Она возникла в развитых странах, где по многим причинам и в первую очередь благодаря достигнутому уровню безопасности кругозор актора шире, где ему легче мыслить в планетарном масштабе. Вернее, она рождена интеллектуальной элитой, вполне интернациональной по составу [36], но за отправную точку в своих исканиях взявшей все-таки достижения западной мысли. Отсюда и проистекает возможность для противников концепции настаивать на ее культурном релятивизме. Что ж, в ней почти наверняка как-то отразились индивидуальные особенности положения в мире и мировосприятия одного субъекта безопасности, пусть укрупненного и наднационального. Стало быть, она пока не может считаться плодом сознательной деятельности многих, тем более всех мыслимых субъектов. И в этом еще один ответ на вопрос, почему за пределами западного мира она сталкивается с непониманием, а то и с явной враждебностью.

Тем не менее есть убежденность в том, что концепция общей безопасности, это вызывающее раздражение детище "высоколобых" и "сытых", все равно могла бы заменить концепцию национальной безопасности в качестве руководства к политическому действию. Но достигнуть этого можно было лишь при том условии, что будут созданы авторитетные институты согласования не совпадающих представлений о безопасности и что своей деятельностью они позволят расширить круг согласованных и потому "разделяемых ценностей и принципов международного права"[37]. Такое развитие было возможно. К сожалению, оно не состоялось даже там, где для этого были наилучшие шансы, - в Европе. Более того, как раз в Европе на место национальной безопасности сейчас все чаще ставится не ее универсальный гуманистический антипод, а социетальная безопасность.

Социетальная безопасность

Смысл представлений о социетальной (societal) безопасности может быть передан очень коротко: приоритетная защита системы благ, накопленных уникальной социокультурной средой, от угрожающих внешних воздействий. В этом убеждает сам перечень возможных угроз социетальной безопасности: давление на комфортность социальной среды, образуемой материально преуспевающим, но стареющим населением, массы относительно молодых и бедных мигрантов; усугубление собственных экологических проблем Европы неэффективным управлением технологическими процессами в соседних регионах; проникновение на Запад организованной преступности, пышным цветом распускающейся на Востоке из-за слабости и коррумпированности тамошней власти; "перелив" последствий этнических конфликтов и "импорт" терроризма [38].

Составители подобных перечней совершенно открыто указывают, где лежит угрожаемый оазис благоденствия (в Европе, на Западе) и откуда идут угрозы (с Востока, из Африки). Следовательно, речь идет о пространственно ограниченной безопасности. Правда, ее протагонисты не утверждают, что она предназначена только для Европы или для развитых стран в целом. Но заботит их именно европейская или атлантическая безопасность. Подразумевается, видимо, что другие страны сами должны подумать о своей социетальной безопасности. Это, конечно, справедливо. Вот только целостный подход к безопасности как к общему делу всего человечества утрачивается, и мы если и не возвращаемся на круги национальной безопасности, то замыкаемся на безопасности крупных региональных сообществ.

В законченном виде концепция социетальной безопасности, пожалуй, и не существует. Пока есть только некая амальгама отдельных высказываний, мнений, излюбленных цитат и тем для алармистских прогнозов. Она не дает еще отчетливого отражения подспудной работы мысли. Но направление работы уже задано. Оно прослеживается и в не утихающих дебатах о грядущем "столкновении цивилизаций", начало которым было положено публикацией одноименной статьи, потом книги С. Хантингтона. Далекие от специальных проблем безопасности, дебаты эти имели к ней прямое отношение, поскольку демонизировали прежде остававшийся за кадром источник угроз, - различия в культурных кодах цивилизаций. Указанное направление угадывается и в том специфическом видении безопасности, которое популярно сейчас в бывших социалистических странах Восточной Европы, вступивших или жаждущих вступить в НАТО: с одной стороны, там склонны проецировать угрозы прошлого в будущее, с другой - полагают, что лучшим средством от повторения истории является "констелляция" государств, все члены которой попали бы в столь сильные отношения взаимозависимости, что ни одна страна не могла бы уже оторваться или быть оторвана от единого "сообщества безопасности" (security community) [39]. И в позиции ряда центрально-европейских и западных теоретиков: мол, каковы бы ни были наши идеальные предпочтения, суровая реальность такова, что "безопасность обязательств" (сommitment security), обеспечиваемая НАТО, более надежна, чем "безопасность сотрудничества" (сooperative security), обеспечиваемая структурами типа ОБСЕ или ООН [40]. Да и в противоречивости позиции самих адвокатов "безопасности сотрудничества". Та же ОБСЕ, торжественно заявляя, что в ее рамках "ни одно государство, группа государств или организация не могут быть наделены преимущественной ответственностью за поддержание мира и стабильности в регионе ОБСЕ", одновременно подтверждает "присущее каждому государству-участнику право свободно выбирать или менять способы обеспечения своей безопасности, включая союзные договоры, по мере их эволюции"[41]. Но руководствуясь этим правом, государства - члены НАТО как раз и выбирают "безопасность обязательств", что влечет за собой их "преимущественную ответственность" если не за весь регион, то за его часть, охваченную системой обязательств.

Важно, что поворот от человеческого к социетальному происходит в исключительно благоприятном для этого поле региональной интеграции, совпадающем с пространством, в котором исторически утвердились комплементарная коммуникация [42] и относительно единое понимание главных идиом культуры [43]. Не менее важно и другое: обыденное сознание на Западе столь глубоко усвоило традицию ценения безопасности, развитую политическим сознанием, безопасность до такой степени стала одной из главнейших культурных ценностей, маркирующих Европу и, шире, развитый мир, что именно здесь, в этом мире, получил действительно полное и законченное выражение тип общества, названный П. Вирильо "обществом безопасности"[44].

В конце эпохи "холодной войны" П. Вирильо предсказывал, что "общество безопасности" будет развиваться по пути "эндоколонизации" - нулевого роста гражданского общества и абсолютного роста милитаризирующегося государства, и что "класс военных" будет все больше противостоять не потенциальному противнику в другой стране (или блоке стран), а гражданскому населению в собственной [45]. Предсказание не сбылось, но только отчасти. Водораздел прошел не между профессиональными защитниками национальной безопасности и всеми остальными ее субъектами в рамках одного общества, а между обществами, в которых максимальному ценению безопасности соответствует наивысший уровень ее фактического обеспечения, и обществами, одновременно "не дозревшими" до абсолютизации безопасности и не способными повысить ее стандарты. Концепцию общей безопасности не сдали в архив - ее просто сделали концепцией ограниченного практического применения; общая безопасность потеснила-таки национальную, но лишь в том смысле, что стала концепцией одной (всего одной!) наднациональной общности, по этому признаку тоже противопоставившей себя всем остальным общностям.

Что касается "класса военных", то он нашел применение своим привычным навыкам без ущерба для сограждан: защищает пространство безопасности от остального, небезопасного мира. Но именно защищает, поскольку европейским странам сейчас не до новых жизненных пространств: они, по образному выражению В. Макаренко, "проигрывают борьбу даже за собственные территории, где доля мигрантов, главным образом из исламских стран, постоянно возрастает"[46] (США имеют сходные проблемы с мексиканской и китайской миграцией).

Показательны натовские бомбардировки Югославии. По форме наступательное, это действие по сути своей все же было скорее оборонительным - превентивным вмешательством "общества безопасности" в хаос порубежных угроз. Другое дело, что в комплексе побудительных мотивов (защита прав человека, "внешнего" по отношению к этому миру, и защита безопасности человека "своего", "внутреннего") вторые мотивы, хотя и не вербализуемые, явно преобладают над первыми.

Видимо, когда гуманитарная катастрофа происходит прямо у входа в "общество безопасности", когда на его пороге льется кровь, а толпы спасающихся от насилия стучатся в его двери, тогда искреннее негодование сильнее - но и страх за собственную безопасность больше. И оба мотива сливаются в решении: надо вмешаться. А вот когда то же самое совершается далеко (где-нибудь в Сомали) или не так далеко, но в стране, пусть не совсем "своей", однако включенной в цепь обороны "общества безопасности" (в Турции), тогда вмешательство либо краткосрочно и неэффективно, либо его вовсе нет. Производится своеобразная селекция акторов из мира хаоса: одним из них отказывают в праве следовать целям их национальной безопасности и определять способы ее обеспечения, другим - нет. В результате, как горько заметил С. Жижек, "Новый Мировой Порядок сам порождает чудовищ, с которыми борется"[47]. Вместо того чтобы смиренными учениками направиться в школу наставников, доказавших свою состоятельность в качестве совершенных субъектов безопасности, те, кому полностью отказывают в субъектности, ожесточаются и упорствуют в своих заблуждениях. Те же, за кем субъектность признается, только несколько неполная или дефектная, учатся скорее скрывать, чем изживать свое несовершенство. Но может ли быть по-другому? Ведь какими бы высокими целями ни обосновывался принцип вмешательства, применяемый избирательно, он при взгляде со стороны неизбежно представляется принципом эгоистическим. А концепция безопасности, допускающая его применение, - сразу и дискриминационной, и лицемерной.

Миграция и безопасность: структура взаимодействия

Миграция как вызов безопасности

Уже в первом приближении миграция представляет собой реальный или потенциальный вызов безопасности. Она так или иначе воздействует на безопасность как состояние, требует оценки по мерилам безопасности как представления и либо согласуется, либо не согласуется с безопасностью как целью.

Возьмем в качестве примера воздействие межгосударственной миграции на эпидемиологическую безопасность. За сравнительно редкими исключеними санологические статусы государств хотя бы незначительно различается, еще более выраженными могут оказаться отличия в бытующих среди населения представлениях о том, какой статус достаточен с точки зрения безопасности. В случае массовой иммиграции перенос представлений, господствующих по одну сторону границы, автоматически повлечет за собой некоторое снижение уровня общественного согласия по поводу целей эпидемиологической безопасности по другую.

Возмущающий эффект миграции может сказаться и на самум статусе. Предположим, что уровень эпидемиологической безопасности населения в стране выхода ниже, чем в стране приема, но при этом мигранты, устремляющиеся из первой страны во вторую, - физически здоровые люди, и их прибытие не будет сопровождаться привнесением инфекций в среду принимающего населения. Все равно из-за того, что пришельцы в течение какого-то времени будут следовать привычным для них относительно низким стандартам личной гигиены, стена эпидемиологической защищенности страны-реципиента может дать трещину изнутри.

К сходному результату может привести и миграция, разворачивающаяся внутри одной страны с полиэтническим населением или с формально моноэтническим, но в действительности сохраняющим сильные различия между субэтническими подразделениями одного народа. Просто тогда роль межгосударственных границ будут играть границы межареальные или субареальные. И даже в государстве с этнически однородным во всех смыслах населением могут существовать заметные перепады между регионами по уровню экономического развития, особенностям климата, распространению эндемических заболеваний. В этом случае возмущающий эффект внутренней миграции тоже будет не слабее, чем миграции внешней. Но государств, неоднородных по какому-то важному показателю, - огромное большинство; следовательно, вероятность того, что мигранты будут не просто пересекать рубежи достигнутой эпидемиологической безопасности, но и самим фактом пересечения ставить под сомнение их надежность, настолько велика, что определение миграции как вызова безопасности приложимо к каждому миграционному потоку.

У приведенного примера есть и оборотная сторона. Перемещение в чужую национальную, этническую или региональную среду и самих мигрантов ставит в ситуацию, оспаривающую их собственные представления о безопасности. И если даже благодаря переезду мигранты попадут в условия, объективно благоприятствующие повышению того же эпидемиологического статуса, миграция поколеблет у них ощущение безопасности уже хотя бы потому, что покажет им ненадежность одного из слагаемых, на которых зиждилось их чувство самоуважения. Ведь навыки личной гигиены входят в число показателей социального статуса, а значит, и достоинства человека.

Очевидно, что связь миграции с безопасностью - двусторонняя, что проблема "миграция и безопасность" в аналитическом отношении распадается на две "подпроблемы": безопасности общностей, обществ и государств, затрагиваемых миграционными потоками, и безопасности людей, образующих эти потоки, и каждая из них настолько обширна, что вполне достойна стать предметом отдельного исследования. При этом и с точки зрения безопасности мигрантов, и с точки зрения безопасности любой среды, которую они покидают и в которую внедряются, чрезвычайно большое значение имеют различные структурные характеристики миграции.

В первую очередь это объем и продолжительность во времени миграционных потоков. Массовые миграционные выбросы всегда так или иначе, в большей или меньшей степени нарушают ту систему безопасности (пусть саму по себе несовершенную, зато хорошо знакомую), что сложилась в отпускающем и принимающем обществах к моменту резкого разбухания миграционных потоков. Однако и небольшая по размаху миграция, когда она не прерывается и не ослабевает, в конце концов начинает подтачивать систему безопасности, потому что обладает своеобразным кумулятивным эффектом. Так, если из какой-то местности из года в год уезжают школьные учители, то рано или поздно их отток поставит под угрозу этнокультурное воспроизводство местного населения. Это, в свою очередь, может стать действенным побудительным мотивом для миграции врачей, юристов, работников сферы управления и других людей, полагающих хорошее образование непременным условием самореализации их детей. Миграция приобретет характер цепной реакции, локальная система безопасности жизни будет терять аспект за аспектом и в конце концов, если в ситуацию не вмешается государство, просто развалится.

Отмеченные различия в масштабах миграции суть различия типологические. Упоминавшиеся выше межгосударственная и внутригосударственная миграция тоже представляют собой два типа миграционных перемещений, различающиеся по признаку их отношения к политическому статусу территорий, по которым пролегают маршруты мигрантов. Конкретные формы проявления влияния, оказываемого миграцией на безопасность, всегда сильно зависят от видов или типов миграционных потоков. "С тех пор, как Равенштейн опубликовал свои статьи о миграции, заложившие теоретические основы исследования этого социально-демографического феномена, одной из ключевых научных задач стало создание убедительных типологий миграционных потоков"[49]. Было предложено много типологий, построенных по тому или иному критерию - протяженности, организованности, легальности, направленности, целям, причинам и т. д. Необходимость показать основные особенности воздействия миграции на безопасность требовала иного подхода - соединения общих (универсальных) характеристик миграционных потоков с особенными (типическими). Поэтому была разработана элементарная матрица миграции, совмещающая в себе пространственные характеристики, свойственные миграции любого типа, с типологизацией по ситуационному критерию. Последний представлялся подходящим для установления "болевых точек", возникающих при наложении миграции на безопасность.

Итак, в пространственном отношении миграционные перемещения распределяются между двумя полюсами перемещений: полюсом выбытия и полюсом прибытия. По обстоятельствам выезда/въезда миграции распадаются на недобровольные и добровольные; разница между ними в том, что при недобровольных доминируют факторы выталкивания (push) на полюсе выбытия, а при добровольных - факторы притяжения (pull) на полюсе прибытия. В свою очередь, недобровольные миграции по способу выталкивания классифицируются [50] как насильственные (с применением или под угрозой применения физической силы), принудительные (вследствие решений властей о переселении отдельных людей или целых групп) и вынужденные (в результате решения, принятого мигрантами самостоятельно, но под действием либо угрозой действия факторов, делающих невозможным нормальное проживание на прежнем месте). Заметим, что в постсоветском пространстве мы имеем дело с первым и в особенности третьим видом недобровольной миграции, поэтому в дальнейшем при рассмотрении миграции в контексте безопасности специфика принудительной миграции не учитывается.

Миграция и безопасность мигрантов

При соотнесении миграционной матрицы со структурой безопасности со стороны мигрантов получается следующая картина. Во-первых, разница между жизненными обстоятельствами, которыми свобода выбора мигранта не ограничивается, теми обстоятельствами, при которых она урезана, и теми, при которых ее вовсе нет, во многом определяется тем, какие аспекты безопасности доступны человеку, в каком объеме и диапазоне. При этом, взвешенно размышляя о своих обстоятельствах или эмоционально реагируя на них, человек исходит из личного опыта и усвоенных им представлений о безопасности. С их помощью он оценивает свой статус безопасности в том месте, где живет сейчас, и в том, куда предполагает перебраться, корректирует старую или формулирует новую цель безопасности.

Во-вторых, более четко проступает мотивационное различие между недобровольными и добровольными перемещениями. Вообще говоря, люди могут мигрировать по причинам, вовсе не связанным или лишь косвенно связанным с безопасностью, - например, вследствие заключения брака или для получения образования. Кроме того, в мотивах миграции чаще всего обнаруживается связь не с одним, а с несколькими аспектами безопасности. Отличительная черта недобровольной миграции состоит в том, что вовлекающийся в нее человек прежде всего стремится уйти от обстоятельств, опасных для жизни, грозящих подорвать экономические основы его безопасности, сузить социальные пределы безопасности и т. д. То есть преобладают негативные мотивы, ассоциируемые с полюсом выбытия. При добровольной миграции мотивы преимущественно позитивные: мигрант хочет раздвинуть пределы ранее достигнутой безопасности, обеспечить те ее аспекты, которые раньше были для него неактуальными или вообще не осознавались, а возможность этого связывает с полюсом прибытия.

В-третьих, уточняется состав труппы, играющей драму безопасности: отпускающее общество на полюсе выбытия - мигрантский поток - принимающее общество на полюсе прибытия. В случае внутригосударственной миграции над обществами надстраиваются отвечающие за безопасность властные структуры одного государства, в случае межгосударственной - двух или более. Самое активное действующее лицо - мигранты: с одной стороны, они выступают несомненными субъектами миграционного процесса, безотносительно к его воздействию на безопасность их самих и прочих акторов, с другой - являются носителями вызова безопасности. Однако такое разрастание внешней субъектной роли парадоксальным образом оборачивается для них тем, что в области собственной безопасности они, наоборот, в значительной мере утрачивают качество самостоятельных субъектов. По-разному, в различной мере, но и недобровольные, и добровольные мигранты попадают в зависимость от благорасположения отпускающего и принимающего обществ, объективируются миграционной политикой государств.

Более всего это касается жертв насильственных перемещений, которым не дано сыграть роль самостоятельных субъектов на обоих полюсах миграционного континуума. Вне зависимости от того, какой была их собственная установка в полюсе выбытия - уезжать или оставаться, причины их перемещения лежат за пределами их индивидуального выбора, и точно так же им навязаны следствия. Вынужденные мигранты сохраняют субъектность, но ущербную. В их роли слишком много произносимого с чужого голоса, пространство их выбора насильственно сужено. Принимая решение о миграции, они заранее знают, что ради одних аспектов безопасности жертвуют другими. Поэтому, хотя угрозы безопасности, актуальные для них в полюсе выбытия, как правило, снимаются или заметно ослабляются благодаря самому факту миграции, взамен их поджидают другие, в том числе и те, которые до отъезда просто были неразличимы. И та неполнота субъектности, с которой они были вынуждены вступить в миграционный поток, еще долго тяготеет над ними (а то и усугубляется) на новом месте жительства. Что касается добровольных мигрантов, то основные угрозы их безопасности, напротив, создаются именно в результате перемещения, частичная объективация происходит целиком в полюсе прибытия. Причем и то и другое может принять такие размеры, что положительные результаты добровольной миграции не будут перевешивать ее минусы, для самих мигрантов представляющиеся неприятным попутным следствием, казалось бы, хорошо просчитанного решения.

Миграция и безопасность общностей, обществ, государств

Теперь посмотрим на миграцию со стороны контрагентов мигрантов. Теоретически для этого надо пройтись по всем основным аспектам и уровням безопасности. Практически первое невозможно в рамках вводной главы, да и не нужно, так как этим занимаются авторы других глав; во втором же нет необходимости, поскольку, как будет видно из дальнейшего изложения, принципиальное значение имеют только уровни общности, общества/государства и сообщества государств. Из-за того, что оценки безопасности под влиянием укоренившихся представлений о ней могут расходится с реальным состоянием безопасности, восприятие мигрантов обыденным сознанием на любом уровне выше индивидуального лучше отделить от их действительного воздействия на безопасность общностей. Отдельный сюжет - и отношение к миграции политического сознания, вытекающее из разных концепций безопасности или прямо в них заявленное: оно влияет на обыденное сознание и определяет миграционную политику государств.

Выше отмечалось, что почти всякое миграционное перемещение с одной территории на другую содержит в себе вызов безопасности. Вызов не равнозначен угрозе, угрозы безопасности создает далеко не каждый миграционный поток. Но каждый отдельно взятый подобен любому другому в том смысле, что в полюсе выбытия создает ситуацию ослабления или даже разрыва сложившихся социальных связей - хотя бы за счет сокращения числа их непосредственных участников, а в полюсе прибытия - ситуацию внезапного и потому как бы беззаконного дополнительного давления на такие связи. Для отдельного человека, где бы он ни проживал - у источника потока или у его устья, - воздействие миграции на сети социальных отношений может иметь значение, а может и не иметь. Все зависит от его индивидуального положения, от того, находится ли он сам в ячейке, испытывающей ослабление или перегрузку, в какой мере он вообще интегрирован в эту сеть, зависим от нее. Не то с общностями и обществами. Поскольку для них миграция непременно оборачивается чрезмерным провисанием или натяжением регулирующих социальных сетей, они склонны воспринимать ее не столько как вызов, сколько как внутреннюю (в полюсе выбытия) или внешнюю (в полюсе прибытия) угрозу своей безопасности. А замкнутые общности с их относительно развитым групповым самосознанием - типа деревенских или поселковых - еще и считают угрозу скорее реальной, чем потенциальной.

Давно замечено, что негативное восприятие мигрантов значительно сильнее ощущается по месту прихода, чем по месту выхода. Оно и понятно: ведь в полюсе прибытия субъектами напряжения сети выступают люди, для которых сама возможность социального включения в новую среду начинается с помещения их этой средой в архетипическую оппозицию "мы - они", "свои - чужие". Особенно сильным и негативистски окрашенным противопоставление "пришельцев" "коренным" бывает тогда, когда мигранты, действительно резко выделяясь своим внешним обликом и нормами поведения, отвергают модель адаптации, предполагающую мимикрию к среде, быстрое растворение в ней. Классический пример - "кавказцы" в России, явно лидирующие по силе направленных на "чужаков" фобий [51]. Однако и опыт русских мигрантов из бывших республик СССР довольно убедительно показывает, что, как минимум, для малых социальных общностей факт их этнического сродства с "пришельцами" не имеет решающего значения [52]. В полюсе же выбытия мигранты - безусловно "свои", что автоматически уменьшает, а то и сводит на нет негативное отношение общности и общества к факту миграции. Только в некоторых специфических ситуациях такое отношение набирает силу - например, в тех случаях, когда выезжающие принадлежат к одному этническому меньшинству или одной профессиональной группе. В первом случае падает этнический таксон меньшинства, во втором затрудняется нормальное функционирование социальной инфраструктуры; и то, и другое отрицательно сказывается или может сказаться на воспроизводстве общности. Впрочем, нередко это касается только общности, высылающей мигрантов. Другие общности, в особенности стремящиеся изменить в свою пользу сложившуюся на данной территории этносоциальную стратификацию, могут, наоборот, приветствовать эмиграцию [53].

Как вездесущи социальные сети, задеваемые миграционными потоками, так и всепроникающе влияние миграции. Она может создавать реальные или потенциальные угрозы практически любому аспекту безопасности. В полюсе выбытия "разрежение" сетей из-за оттока мигрантов может быть столь значительным, что начинается возрождение, казалось бы, уже изжитых организационных форм хозяйственной деятельности [54]. Или происходит распад высылающих общностей и семей, превращение части остающихся в некое подобие рантье, существующих в основном на мигрантские переводы. Общество в целом может столкнуться с проблемами "утечки умов", очаговой деформации своей демографической, территориальной и социально-профессиональной структуры. К этим угрозам безопасности, производным от выбытия мигрантов, могут добавится угрозы, производные от их возвращения, - например, вследствие привнесения ими в родную среду неорганичных образцов чужой культуры или образцов потребления, заимствованных в стране/регионе пребывания [55].

В полюсе прибытия миграция может обернуться угрозами для индивидуальной и групповой безопасности принимающего населения - из-за обострения конкуренции на местных рынках труда и жилья, монополизации мигрантами некоторых секторов экономической активности, столкновения этнических и субэтнических стереотипов и норм поведения, социальной и культурной маргинализации части мигрантов, их криминализации [56]. Принимающему обществу в целом миграция может подарить очаги социальной напряженности в местах повышенной концентрации мигрантов, локальные вспышки этнических конфликтов, рост ксенофобии, политического радикализма и экстремизма, провоцируемый напряженностью и конфликтами [57]. Добавим, что в конкретных условиях постсоветского пространства возвращение в Россию русских и русскоязычных из других государств СНГ делает эти государства более гомогенными, сплачивает их хотя бы на этнокультурной основе; тем самым объективно укрепляются возможности для их отдаления от России или даже проведения целенаправленно антироссийской политики. Другое вероятное направление ухудшения межгосударственных отношений - претензии к России из-за мигрантофобии, административных высылок мигрантов и других "утеснительных" мер.

И все же миграция ни в коей мере не может считаться только источником угроз безопасности. Миграция потому и должна в первую очередь квалифицироваться как вызов, что побуждает к ответам не одного, а двух видов: и к защите безопасности в ее прежнем статусе, и к ее перестройке, качественному возвышению. Поначалу инерционное общественное сознание видит только первый ответ; но рано или поздно оно понимает необходимость второго. И в том, что он все-таки избирается, как раз и сказывается позитивная субъектность мигрантов. Избирательно, случайным образом она отражается уже на жизни индивидуальных контрагентов мигрантов; выше же индивидуального слоя она ощущается на всех уровнях безопасности и на всех ее аспектах.

Миграция рождает не только угрозы безопасности, но и новые средства ее расширения и обогащения. В литературе неоднократно отмечался положительный эффект миграции для отпускающих общностей, обществ и государств [58]: рассасывание аграрного перенаселения, приток денежных переводов в депрессивные районы, образование межтерриториальных экономических и социальных связей, взаимная диффузия городской и сельской культуры, возрастание политически интегрирующей роли центров притяжения мигрантов в масштабах страны, улучшение ее положения в международной системе разделения труда, более полное подключение к мировым ресурсам и информационным потокам.

Менее очевидным выглядит положительный вклад миграции в полюсах прибытия. Но и здесь имеются убедительные доводы. Так, давно уже стало общим местом утверждение, что возвращение в Россию "соотечественников" может компенсировать естественную убыль трудоспособного населения в стране в целом и отдельных ее районах [59], что "другие русские", обычно превосходящие принимающее население по показателям образованности и квалификации, по своей трудовой этике и уровню гражданской самоответственности, дают благородный приплав общностям, в которые они постепенно интегрируются. В отношении "плюсов" миграции иных этнических групп из ближнего и дальнего зарубежья мнения сильно расходятся. Но не говоря уже о том, что при нынешнем угрожающем положении с трудовыми ресурсами всякий приток трудоспособного населения является благом с точки зрения экономической безопасности России, разве дальнейшее усиление ее национального и культурного многообразия чревато одними только этническими конфликтами? Большинство иноэтнических "пришельцев" не следуют пока принципу компактного расселения - они рассеиваются по городам, предпочитая крупные. Значит, по образу жизни, образцам социальной включенности, культурным предпочтениям они скорее всего будут принадлежать к высокоурбанизированному сегменту российского населения. А тот тяготеет к центростремительной политической тенденции, куда в большей степени образует ресурс федерализма, чем сепаратизма. Равным образом вызов со стороны культурного многоголосия иноэтничных мигрантов может, конечно, оказаться стимулом к националистическому самозамыканию культуры русской - но и к ее новому мощному развертыванию вовне, в пространство творческого, "бахтинского" диалога [60]. Даже реальные угрозы, создаваемые миграцией, не проходят однозначно по ведомству зла: они побуждают и группу, и общество, и власть к активности, к реадаптации безопасности, заставляют взглянуть на нее под непривычным углом зрения. Они апеллируют к жизненным силам. Если же сил нет и рутинная неизменность оказывается высшим идеалом безопасности, то и сугубо заградительные меры не помогут, и на миграционный приток пенять смысла не больше, чем на погоду: он все равно преодолеет препоны, пронесет сквозь фильтры мертвенно неподвижной безопасности разрушительную часть своего потенциала.

Взгляд на миграцию сквозь призму концепций безопасности

Когда в повестку дня встает необходимость адекватного ответа миграции, автоматически возрастает роль существующих концепций безопасности. И вопрос, в какой мере и каким образом их исходные посылки способствуют или мешают творческой реконструкции системы безопасности с участием мигрантов и с их включением в нее, становится далеко не праздным.

Согласно концепции национальной безопасности государство обладает исключительными правами в обеспечении безопасности, а более всего должно печься о безопасности собственного территориального "тела" и его властной оболочки. Но раз так, то оно, во-первых, должно с подозрением относиться к любым перемещениям людей в пределах и за пределы национальных границ, а во-вторых, полагает, что только оно правомочно решать, не создают ли эти перемещения действительную угрозу безопасности, и регулировать их с помощью специального законодательства, пограничных кордонов и полицейских мер. В областях права и правоприменения, непосредственно касающихся мигрантов, суверенитет национального государства поколеблен менее всего. Правда, бурное разбухание потоков межстрановой миграции ввело-таки ее в сферу международного права: появились Конвенция о беженцах 1951 г. и Протокол 1967 г., были заключены двусторонние и многосторонние соглашения по регулированию трудовой миграции и т. п. Но все это не могло устранить кардинального неравенства значимостей, которые концепция национальной безопасности приписывает безопасности "константы" и безопасности "непостоянной величины". Благо в случае с мигрантами качество непостоянства и временности выражено значительно сильнее, чем в случае с обычными гражданами, и тем легче позволяет пренебрегать целями их безопасности.

Таким образом, подчеркнутый этатизм концепции национальной безопасности отрицательно сказывается на безопасности мигрантов. Но одновременно нельзя утверждать, что следование этой концепции дает эффективную защиту обществу. В отношении межгосударственной миграции концепция подталкивает политику к тому, чтобы перевести амбивалентный вызов этого вида миграционных перемещений в разряд однозначных угроз. Фактически - хотя и против своей воли - она поощряет формирование потоков нелегальной миграции со всеми сопутствующими им явлениями: образованием целых секторов занятости, не поддающихся законодательному регулированию, появлением криминальных групп, специализирующихся на подпольной "доставке" мигрантов и их эксплуатации, общим ухудшением климата социальных отношений в местах оседания нелегалов. Концепция плохо приспособлена и к тому, чтобы налаживать действенное международное сотрудничество по вопросам трансграничных перемещений граждан разных государств. По отношению к внутригосударственной миграции она выглядит относительно нейтральной. Безусловно, жесткие ограничения, налагаемые на миграцию из-за рубежа, являются одним из исходных параметров, определяющих конфигурацию внутреннего рынка труда и в этом смысле влияют и на национальные миграционные потоки. Однако ситуация в разных странах настолько различна, что вряд ли целесообразен поиск некоего общего знаменателя такого влияния. Но в любом случае претензии государства на исключительное положение в области обеспечения безопасности могут осложнить движение внутренних миграционных потоков - хотя бы потому, что не устраняют, а только подпитывают типичные бюрократические пороки служб, связанных с урегулированием вопросов безопасности, возникающих в ходе и в результате миграции.

В рамках концепции общей безопасности миграция уже не выглядит источником угроз по преимуществу. Проблемы самого незащищенного отряда мигрантов - беженцев вообще признаются входящими в круг тех важнейших проблем, которые должны находиться в "фокусе расширенной концепции безопасности"[61]. И все мигранты признаются общностью, имеющей такое же право на человеческую безопасность, как и другие общности. Приоритетное звучание получает принцип расширения "мягкого" контроля над миграцией за счет ее легализации, а не охранительных мер (хотя последние не исключаются вовсе). Достигается и целостное видение миграции как проблемы безопасности государства. Так, становится ясно, что вряд ли имеет смысл решать ее без участия организаций самих мигрантов, без межобластного и международного сотрудничества, за счет одних лишь нескоординированных усилий регионов и государств отдельно в отправных и конечных точках миграционных маршрутов. Вместе с тем невнимание к этнокультурному аспекту безопасности и, как следствие, слабая его разработанность в концепции общей безопасности не позволяют в полной мере оценить (и даже просто увидеть) угрозы идентичности мигрантов и принимающего общества, их роль в формировании миграционных потоков и трудностях взаимной адаптации "пришельцев" и "старожилов".

Концепция социетальной безопасности дает двусмысленные ответы. Она, несомненно, поощряет создание либерального миграционного режима в полюсах выхода, раздвигает пределы однородного пространства безопасности, внутри которого возможно практически ничем не стесняемое движение мигрантов. Но для одной их части эта возможность открывается автоматически - наследуемым по рождению гражданством, для другой - жестко обусловлено разрешительной процедурой въезда на территорию богатства и свободы. Формально процедура не нарушает баланса между правами человека и законным правом каждого общества или сообщества государств на защиту собственной безопасности. Фактически баланс не достигается, безопасность западного мира получает приоритетное значение по отношению к правам соискателей на вход в него. Видимо, не случайно то обстоятельство, что в списке социетальных угроз Западу миграция с Востока и Юга ставится на первое место. Это своего рода неосознанная проговорка.

Не случайно и другое: хотя миграция извне квалифицируется как "низкоинтенсивная" угроза, она в то же время рассматривается как системный компонент почти всех прочих угроз, в том числе и более опасных, а ее возможное отрицательное воздействие фиксируется и на других уровнях, выше и ниже социетального [62]. Сама по себе данная оценка справедлива. Но она не уравновешивается оценкой возможного позитивного вклада мигрантов. Она также неявно отождествляет цивилизационные различия с различиями преимущественно разрушительными по своему потенциалу. Тут она не только следует за прогнозами С. Хантингтона, но и фактически солидаризируется с теоретиками геополитики, убежденными в том, что и на межгосударственном уровне какой-либо ценностный консенсус между странами атлантической цивилизации и странами, в нее не входящими, может быть лишь временным и негарантированным [63]. Раз так, то единственный способ снять противоречие между правами мигрантов и безопасностью западного мира заключается в том, чтобы сделать миграционный приток в него по возможности умеренным и равномерным, обеспечить дисперсное расселение мигрантов и скорейшее усвоение ими основных ценностей принимающего общества. И если для достижения этих целей необходима практика двойного стандарта, разделение мигрирующего населения на "свое" и "чужое", то приходится на это идти, правда, действуя неявным образом. Опять-таки и с этим можно согласиться, поскольку всякая политика, вне зависимости от того, какие идеальные принципы положены в ее основание, вынуждена ими то и дело поступаться. Но даже если вы совершаете беззаконное для вас действие, так сказать, в сомнамбулическом состоянии, а не в полном сознании, то и тогда, сталкиваясь с недоброжелательной реакцией аудитории, которой проповедуете свои принципы, вы, как минимум, должны задуматься, в чем тут дело: в ее непреодолимом несовершенстве или в том, что вы сами, пусть не по злому умыслу, утратили моральное право на проповедь...

В заключение обратимся к официальной концепции безопасности России. Она была утверждена в конце 1997 г., в январе 2000 г. была принята ее новая редакция [64]. Что представляют собой эти официальные документы, какой из трех авторитетных концепций безопасности они соответствует или к какой выраженно тяготеют по своей идеологии, освещена ли в них проблема "миграция и безопасность" и если да, то каким образом?

Прежде чем отвечать на эти вопросы, необходимо подчеркнуть, что вторая редакция Концепции сохраняет очень большую преемственность с первой. Концепция варианта 2000 г. короче, чем ее предшественница, очищена от повторов и избыточных деталей. Опыт политического развития России и мира, накопленный за трехлетие 1997-1999 гг., обусловил появление новых акцентов в оценке международного положения, места России в мире, основных угроз ее безопасности. В частности, в новой редакции резко усилено внимание к такому источнику угроз, как терроризм. Но, несмотря на все эти отличия, мы действительно имеем перед собой родственные тексты, предлагающие два варианта одной системы взглядов, а не принципиально разные документы. За отдельными исключениями это позволяет рассматривать их в совокупности как единый дискурс.

В обеих редакциях Концепции в одной связке упоминаются сразу три объекта безопасности - личность, общество и государство. Безусловно господствует представление о важности разных и многих аспектов безопасности: специально говорится о безопасности экономической, социальной, экологической, военной, пограничной, информационной, безопасности как государства, так и населения, его здоровья и воспроизводства. Субъектами внутренней безопасности наряду с федеральной властью признаются субъекты Федерации и органы местного самоуправления, внешней - все мировое сообщество и различные межгосударственные организации, действующие на глобальном, региональном и субрегиональном уровнях.

Очевидно, что в этих положениях отразилось влияние нового понимания безопасности, распространившегося в мире в последние десятилетия. Однако в целом авторы разбираемого документа так и не вырвались из плена традиционных представлений о национальной безопасности. На первом месте у них по-прежнему безопасность государства. Положим, такое предпочтение оправдывается самим характером и предназначением документа; но уж никак не спишешь на этот счет то обстоятельство, что везде, где речь идет о конкретных угрозах национальной безопасности и мерах по их отражению, личность и общество фактически отсутствуют. Их упоминание в качестве объектов безопасности - формальное; возможность для них выступать в качестве сопоставимых с государством субъектов не предусматривается. Простые граждане в лучшем случае мобилизуются на поддержку безопасности институтами местного самоуправления по указке вышестоящих властей, но нигде не сказано, что они могут организовываться с теми же целями по собственной инициативе. Более того, в первой редакции даже прямо запрещались любые законодательно не предусмотренные действия по защите групповой безопасности. А поскольку ни в одном из двух документов не упоминается (и значит, даже гипотетически не допускается) вероятность столкновения целей безопасности индивидов и общества с целями государства, это означает, что государство оставляет за собой монопольное право на понимание угроз безопасности и целеполагание в области ее защиты.

В первом варианте Концепции присутствовал специальный абзац, посвященный миграции. Она, таким образом, была официально признана явлением, имеющим отношение к национальной безопасности. Вот только интерпретация этого отношения вызывает серьезные возражения. Буквально в 1997 г. было записано следующее:

"К числу факторов, усиливающих угрозу нарастания национализма, национального и регионального сепаратизма, относятся массовая миграция и неуправляемый характер воспроизводства рабочей силы в ряде регионов страны. Основными причинами этого являются последствия распада СССР на национально-территориальные формирования, провалы национальной и экономической политики как в России, так и в государствах - участниках Содружества Независимых Государств, распространение и эскалация конфликтных ситуаций на национально-этнической почве".

То есть была выделена связь между миграцией, с одной стороны, и национализмом и сепаратизмом - с другой. Это совершенно справедливо. Но разве в способности миграции подпитывать национализм и сепаратизм заключается все ее значение для национальной безопасности? Разве негативное воздействие миграции на безопасность этим исчерпывается? И, самое главное, разве значение миграции для безопасности российского государства и его граждан только негативно?

В то же время ни слова не было сказано о нуждах и заботах самих мигрантов. В качестве участников миграции они подразумевались в тексте, но не как живые люди, соотечественники, возвращающиеся в Россию, и даже не как пассивный объект безопасности, а исключительно как "фактор", т. е. нечто стороннее, обособленное, социально безликое и лишь подлежащее простой калькуляции при расчете политического курса. И это при том, что в Концепции образца 1997 г. защита жизни и достоинства "соотечественников", оставшихся за пределами России, их гражданских прав и свобод была гордо включена в перечень национальных интересов!

В обновленном тексте сугубо негативная оценка миграции сохранена:

"Этноэгоизм, этноцентризм и шовинизм, проявляющиеся в деятельности ряда общественных объединений, а также неконтролируемая миграция способствуют усилению национализма, политического и религиозного экстремизма, этносепаратизма и создают условия для возникновения конфликтов".

Правда, при этом по-иному производится уточнение, о какой миграции идет речь. В первом варианте был использован количественный признак "массовая", во втором - более уместный качественный признак "неконтролируемая". Благодаря этому со всякой другой миграции клеймо угрозы снимается: но оборотная сторона такой смены определений - чрезмерно узкий подход к миграции как к предмету государственной политики. Не случайно в разделе об обеспечении национальной безопасности России миграция всплывает только раз, в одном ряду с транснациональной организованной преступностью, и проходит при этом по разряду основных задач, которые России предстоит решать в "пограничной сфере" (sic!). Естественно, что в этой сфере единственное, чего может удостоиться незаконная миграция, - пресечение.

Вместе с тем если в более ранней редакции миграция интерпретируется не только как усугубляющая причина национализма и сепаратизма, но и как их страдательное следствие, то в документе 2000 г. она фигурирует уже только в качестве причины - усиливает национализм, экстремизм и этносепаратизм, создает условия для возникновения конфликтов. Вольно или невольно сокращение и редактирование первоначального текста привели к тому, что отношение к мигрантам как к субъектам миграционного процесса фактически ужесточилось: в 1997 г. подразумевалось, что участники "массовой" миграции хотя бы отчасти являются жертвами, в 2000 г. участники "неконтролируемой" миграции однозначно предстают злодеями.

Негативистское отношение к миграции, сквозящее в Концепции, обусловлено в первую очередь нынешним положением России, которая по возможностям экономически обеспечить процесс приема и интеграции мигрантов, конечно, далеко отстает от благополучного Запада. Но только ли этим? Не сказывается ли здесь еще и давление на власть изоляционистских, местами ксенофобских настроений, которые всегда имеют шанс распространиться в обществе, переживающем кризис идентичности? Если это так, то мы опять находим причину свою, местную, российскую. Но сколь бы специфичным ни был набор причин, побуждающих видеть в мигрантах исключительно угрозу национальной безопасности, сути дела это не меняет: по своей позиции в отношении "чужаков" Россия оказывается в одном ряду с "обществом безопасности", которое мы так любим осуждать.


Примечания

[1] Термин заимствован из работы П. Савицкого "Хозяин и хозяйство" - как очень точный и чисто русский (Савицкий П. Континент Евразия. - М., 1997. - С. 217-253).

[2] В Билле безопасность поставлена в один ряд с единением, миром и спокойствием народа и благосостоянием государства. См.: Билль о правах // Международные акты о правах человека: Сб. документов. - М., 1999. - С. 17.

[3] Характерной особенностью американской Декларации является то, что в ней создание гарантий своей безопасности объявляется правом и обязанностью народа, а задачей власти - обеспечение людям безопасности и счастья. См.: Декларация независимости 4 июля 1776 г. // Там же. - С. 21.

[4] Декларация прав человека и гражданина 1789 г. // Там же. - С. 32.

[5] Rothschild E. What is Security? // Daedalus. - 1995. - Summer. - P. 61-65.

[6] Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. - М., 1989. - Т. 1. - С. 67.

[7] Подробнее см.: Панарин С. Безопасность и этническая миграция // Pro et Contra. - 1998. - Т. 3. - # 4. - Осень. - С. 11-17.

[8] The Concise Oxford Dictionary: The New Edition for the 1990s. - Oxford, 1990. - P. 1093.

[9] Rothschild E. Op. cit. - P. 61-62.

[10] Ibid.

[11] "Для гражданина политическая свобода есть душевное спокойствие, основанное на убеждении в своей безопасности" (Монтескье Ш. Л. О духе законов. - М., 1999. - С. 138).

[12] Это, кстати, хорошо показали обследования русскоязычных мигрантов из государств Центральной Азии. У них ощущение угроз безопасности передавалось широким спектром высказываний, в которых в лучшем случае употреблялись однокоренные с безопасностью слова (например, "опасения за будущее детей"). См.: Витковская Г. Миграционное поведение нетитульного населения в странах Центральной Азии // Миграция русскоязычного населения из Центральной Азии: причины, последствия, перспективы / Под ред. Г. Витковской. - М., 1996. - С. 101-102, 122-123. - (Науч. докл. / Моск. Центр Карнеги; Вып. 11).

[13] Типология уровней безопасности разработана совместно с Л. Перепелкиным.

[14] Геополитика и национальная безопасность: Словарь основных понятий и определений / Под ред. Л. Манилова. - М., 1998. - С. 16-22.

[15] Rothschild E. Op. cit. - P. 60-61.

[16] Ibid. - P. 61-70.

[17] Известна также как концепция всеобъемлющей (comprehensive) и расширенной (extended, broader) безопасности.

[18] Странно поэтому читать утверждение, будто "в прошлом" проблема безопасности общества и личности "поднималась в научной литературе" только в "одном измерении как обеспечение государственной безопасности" (Яновский Р. Глобальные изменения и социальная безопасность. - М., 1999. - С. 236). Впрочем, в сочинении члена-корреспондента РАН можно встретить и не такое. Чего стоит, например, следующий пассаж (орфография и пунктуация оригинала сохранены полностью): "По стране бродят завоеватели российских душ - проповедники и миссионеры, пропагандисты и совратители с кошельками полными банкнотов в рублях и долларах с пустой головой и отсутствием нравственности. За всем этим - смертельная опасность стать жертвой колониализма и преступного террора" (Там же. - С. 241). Конечно, если писать памфлет против "совратителей" (интересно, кстати, как это им удается "с пустой головой" создавать "смертельную опасность" для России?), то незачем читать "научную литературу", да еще на языках "совратителей"... Непонятно только, почему во "Вступительном слове" другой член РАН, уже действительный, рекомендует сей труд читателям как фундаментальную научную монографию.

[19] Rothschild E. Introduction // Common Security in Asia: New Concepts of Human Security / T. Matsumae, L. C. Chen (eds.). - Tokyo, 1995. - P. 3.

[20] Подробнее см.: Алексеев С. С. Право: азбука - теория - философия: Опыт комплексного исследования. - М., 1990. - С. 299-303.

[21] Еще в 1735 г. было признано, что на равновесии сил в Европе давно уже "покоятся безопасность и спокойствие всех". См.: Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. - М., 1978. - С. 81. - (Памятники ист. мысли).

[22] Взято из интерпретации Х. Арендт "Левиафана" Т. Гоббса (Арендт Х. Истоки тоталитаризма. - М., 1996. - С. 207).

[23] Grosby S. Territoriality: the Transcendental, Primordial Feature of Modern Societies // Nations and Nationalism. - 1995. - Vol. 1. - Pt. 2. - P. 149.

[24] Концепция формирования государственной идентичности Республики Казахстан // Cаясат. - 1996. - # 9 (16). - С. 96.

[25] См. в этой связи: Руссо А. Нетрадиционные угрозы безопасности России и Евразии. - М., 1999. - С. 3-4. - (Рабочие материалы / Моск. Центр Карнеги; # 7).

[26] Cм., например: A Call to Action. Summary of Our Global Neighbourhood, the report of the Commission on Global Governance. - Geneva, 1995. - 24 p.

[27] См.: United Nations Development Program "Refinig Security: The Human Dimension". - Oxford, 1994. - (Human Development Report).

[28] Сhen L. C. Human Security: Concepts and Approaches // Common Security in Asia... - P. 139.

[29] В этом убеждает сравнительное исследование ценностей, распространенных у разных народов и в разных культурах. См.: Bok S. Cultural Diversity and Shared Moral Values // Common Security in Asia... - P. 19-43.

[30] В узком смысле физическая безопасность может быть отделена от витальной (подразумевающей сохранность человеческой жизни как физиологического процесса) и психической и отождествлена с безопасностью физического здоровья и свободы перемещения (Тер-Акопов А. А. Безопасность человека: Теоретические основы социально-правовой концепции. - М., 1998. - С. 22).

[31] Rothschild E. What is Security? - P. 55.

[32] Предлагали даже ввести в международное право норму, обеспечивающее превращение угрожаемых объектов в активных субъектов. В соответствие с ней неправительственные организации и группы граждан могли бы прямо обращаться в Совет Безопасности, если их безопасность оказывается под угрозой, а национальное правительство не может или не хочет эту угрозу предотвратить. См.: A Call to Action... - P. 11.

[33] Ее текст (в неофициальном переводе) см.: Независимая газ. - 1999. - 23 нояб.

[34] См., например: Мearsheimer J. J. Back to the Future: Instability in Europe after the Cold War // Intern. Security. - 1990. - Vol. 15. - # 1. - P. 5-56.

[35] Подчеркивается, что значение, придаваемое концепцией общей безопасности обеспечению политических прав, обусловлено "иудейско-христианскими корнями" европейской и североамериканской культур. "Другие культуры склонны придавать большое значение иным правам, особенно праву на обеспечение основных материальных потребностей жизни" (Common Security Forum Research network proposal: Human Survival and Security / Harvard Center for Population and Development Studies. - Harvard, 1992. - P. 6-7.

[36] Об этом, в частности, говорит состав участников Форума общей безопасности (Common Security Forum) - неформального объединения ученых и политиков. У истоков Форума в 1991-1992 гг. стояли англичанка Э. Ротшильд (Кембриджский университет), будущий нобелевский лауреат бенгалец А. Сен (США, Гарвард), американец китайского происхождения Л. Чен (Гарвард) и норвежец Й. Хольст (тогда - министр обороны). В разное время в его работе участвовали представители Англии, США, Норвегии, Швеции, России, Японии, Индии, ЮАР. Подробнее о Форуме см.: Кобринская И. Общая безопасность и безопасные сообщества // Вестник Евразии. - 1998. - # 1-2 (4-5). - С. 266-272.

[37] Security in a Changing World: Guidelines for Finland's Security Policy: Report by the Council of State to the Parliament 6 June 1995. - Helsinki, 1995. - P. 9. Цитируемый документ тем и примечателен, что призывает соединить ценности финского общества с международно принятыми.

[38] См.: Park W. Introduction: Rethinking European Security // Rethinking Security in Post-Cold War Europe / W. Park & G. W. Rees (eds.). - London; New York, 1998. - P. 13.

[39] См., например: Latawski P. Central Europe and European Security // Ibid. - P. 81-95.

[40] Ibid. - P. 93-94.

[41] Хартия европейской безопасности // Независимая газ. - 1999. - 23 нояб.

[42] То есть выдерживающая испытание на действенность независимо от того, совпадают ли у ее участников национальные признаки. Концепция комплементарной коммуникации была выдвинута К. Дейчем (Deutsch K. Nationalism and Social Communication. - Cambridge, Mass., 1966). - P. 95-105.

[43] Как отмечал Э. Геллнер, в Западной Европе культуры "сегодня различаются скорее по своей фонетике, нежели по семантике, то есть используют разные слова для обозначения близких понятий" (Геллнер Э. Условия свободы: Гражданское общество и его исторические соперники. - М., 1995. - С. 131).

[44] Virilio P., Lotringer S. Pure War: Revised Edition. - New York, 1997. - P. 94.

[45] Ibid.

[46] Макаренко В. Кто союзники России? Ментальность и геополитика: парадоксы политики безопасности России. - М., 2000. - С. 7.

[47] Жижек С. Дилемма Косово // НГ-Сценарии. - 1999. - # 4 (38).

[49] Шварц Т. Параметры и режимы постсоветских миграций // В движении добровольном и вынужденном: Постсоветские миграции в Евразии / Под. ред. А. Р. Вяткина, М. П. Космарской, С. А. Панарина. - М.: Наталис, 1999 - С. 15-16.

[50] Рыбаковский Л. Л. Население Дальнего Востока за 150 лет. - М., 1990. - С. 46.; Трубин В. В. Исторический опыт миграционной политики России в Дальневосточном регионе // Миграционная ситуация на Дальнем Востоке и политика России / Под ред. Г. Витковской. - М., 1996. - С. 60. - (Науч. докл. / Моск. Центр Карнеги; Вып. 7).

[51] См., например: Дятлов В. Кавказцы в Иркутске: конфликтогенная диаспора // Нетерпимость в России: старые и новые фобии / Под ред. Г. Витковской и А. Малашенко; Моск. Центр Карнеги. - М., 1999. - С. 113-135; Сикевич З. В. Расколотое сознание (этносоциологические очерки). - СПб., 1996. - С. 80-85.

[52] Об этом свидетельствуют многочисленные работы, основывающиеся на данных полевых обследований, проведенных в сельской местности и провинциальных городах России. См., например: Космарская Н. П. Интеграция вынужденных переселенцев в российское общество // Вынужденные мигранты и государство / Ред. В. Тишков. - М., 1998. - С. 211-236; Филиппова Е. Роль культурных различий в процессе адаптации русских переселенцев в России // Идентичность и конфликт в постсоветских государствах: Сб. статей / Под ред. М. Б. Олкотт, В. Тишкова и А. Малашенко; Моск. Центр Карнеги. - М., 1997. - С. 134-150; Pilkington H. Migration, Displacement and Identity... - P. 163-198.

[53] Об этом, например, говорят ответы части казахов-респондентов на вопрос о возможных последствиях выезда русских из Казахстана. См.: Этнополитический мониторинг в Казахстане. - Алматы, 1996. - Вып. 1: Осень 1995. - С. 113.

[54] Яркие образцы такого рода изменений, спровоцированных массовой сельско-городской и транснациональной миграцией, дали Египет и Судан. См. соответственно: Тaylor E. Peasants or Proletarians? The Transformation of Agrarian Production Relations in Egypt // Proletarianization in the Third World: Studies in the Creation of a Labour Force under Dependent Capitalism. - London, 1984. - P. 164-188; Sшrbш G. M. Tenants and Nomads in Eastern Sudan: A Study of Economic Adaptations in the New Halfa Scheme. - Uppsala, 1985. - P. 34-36.

[55] Старченков Г. И. Трудовые миграции между Востоком и Западом: Вторая половина XX столетия. - М., 1997. - С. 125-130.

[56] См. последующие главы монографии.

[57] Старченков Г. И. Указ. соч. - С. 108-114; Дятлов В. Указ. соч.; Витковская Г. Вынужденная миграция и мигрантофобия в России // Нетерпимость в России: старые и новые фобии / Под ред. Г. Витковской и А. Малашенко; Моск. Центр Карнеги. - М., 1999. - С. 151-191.

[58] См., например: Город в формационном развитии стран Востока / Ред. Н. А. Симония. - М., 1990. - Гл. 12-14, 18; Roberts B. Cities of Peasants: The Political Economy of Urbanization in the Third World. - London, 1978.

[59] Собственно, так и произошло в 1992-1996 гг. См.: Зайончковская Ж. Рынок труда как регулятор миграционных процессов // Миграция и рынки труда в постсоветской России / Под ред. Г. Витковской; Моск. Центр Карнеги. - М., 1998. - С. 17.

[60] О понимании М. Бахтиным диалога культур см.: Библер В. С. Диалог. Сознание. Культура (идея культуры в работах М. М. Бахтина) // Одиссей. Человек в истории. 1989. - М., 1989. - С. 21-59.

[61] Сommon Security and Foreign Policy in the Post Cold War World: Address by the Minister for Foreign Affairs Mrs Lena Hjelm-Wallen At the Common Security Forum, Stockholm, 1995. - [S. l., s. a.]. - P. 2.

[62] Latawsky P. Op. cit. - Р. 87-92.

[63] Cм. выступление В. Цымбурского на "круглом столе" в Совете Федерации 13 мая 1996 г. в кн.: Россия и мир: политические реалии и перспективы: Аналитический альманах. - М., 1998. - С. 199.

[64] Далее использован тексты Концепции, опубликованные в "Российской газете" 26 декабря 1997 г. и в "Независимом военном обозрении" 14 января 2000 г.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ