Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

"Миграция и безопасность в России"

Рецензия на сборник

Вадим Цымбурский

Рецензируемая коллективная монография под редакцией Галины Витковской и Сергея Панарина, сфокусированная на одной из болевых точек российской действительности, обрела особую актуальность после того, как правительство Михаила Касьянова объявило о намерении противодействовать демографическому спаду в России, стимулировав новый всплеск переселения в страну русских из постсоветского зарубежья ("Труд". 2001. 24 июля). Да и в дискуссии, предшествовавшей этому заявлению и продолжавшейся после него, хорошо слышны голоса организаторов исследования "Миграция и безопасность в России". Так, Витковская вместе с Жанной Зайончковской выдвинула план ускоренного развития российского Дальнего Востока с помощью китайских демографических вливаний ("Деловой вторник". 2001. 24 июля). Со своей стороны Панарин, связывая оживление этого края с повышением его инвестиционной привлекательности, для чего необходимо создать избыток дешевой рабочей силы, видит источник таковой прежде всего в "новой", выделившейся из СССР Центральной Азии. Он считает, что легализация перемещений в Россию из данного региона политически менее рискованна, чем вариант китайской миграции (см. его статью: "Pro et Сontra". 2000. Т. 5. # 3. С. 118-140). Как бы то ни было, изыскания, проведенные по инициативе этих специалистов, заслуживают всяческого внимания, особенно в свете подготавливаемого нового закона о порядке предоставления российского гражданства.

Концептуальная рамка разработок авторского коллектива очерчена обоими редакторами во введении и заключении, а также в методологической главе, написанной Панариным (с. 16-54). Эту рамку образуют, во-первых, тезис о необходимости иммиграции для удовлетворения нужд российской демографии и экономики в новом веке, а во-вторых, четко декларируемое либеральное неприятие традиционной идеологии национальной безопасности с ее этатистским уклоном и пафос полноправной множественности индивидуальных и групповых субъектов безопасности, затронутых миграционными перипетиями. (Кстати, последнюю из этих идей как раз и призвано выразить вынесенное в заглавие словосочетание "безопасность в России" вместо привычных "безопасность России" или "российская безопасность".) Забегая вперед, скажу, что две названные посылки соотносятся между собой далеко не бесконфликтно. Но, так или иначе, обе позволяют оспаривать политику ужесточения визового режима и необходимость обустройства для России классических "национальных" границ - в этих пунктах они вполне солидарны.

Очень похоже, что в начале XXI века Россия с массой ее проблем на Юге - в поясе от Приморья до Причерноморья - входит в новую евразийскую фазу своей истории. До сих пор такие фазы (первая в 1856-1905 годах, от Севастополя до Порт-Артура, и вторая в 1920-1930-х, в пору "строительства социализма в одной стране" до заключения пакта Молотова - Риббентропа) определялись ритмами имперской геостратегии.

Сегодня Россия "вползла", судя по характеру вызовов, с которыми она сталкивается, в новую евразийскую фазу, фактически перестав быть империей, не будучи готова к экспансии и, более того, устами своих лидеров и части экспертов отстаивая свой имидж "полупризнанного" европейского государства, что на деле усугубляет драматизм ситуации.

Внутри очерченной концептуальной рамки располагается серия проблемных глав по частным видам безопасности, а затем - несколько case studies.

В задающей тон всей книге главе о демографической безопасности (с. 55-83) Анатолий Вишневский уверяет нас, что без насилия над правами человека никакие меры по увеличению рождаемости в России не выправят идущую депопуляцию и любое уважающее эти права руководство страны неизбежно будет вынуждено - невзирая на неизбежные "накладки" подобной политики - делать ставку на иммигрантов, в том числе представляющих некоренные для России народы и культуры. Так и тянет сопоставить эти размышления с позицией директора Института социально-экономических проблем народонаселения Натальи Римашевской, для которой наша главная демографическая трудность в начале ХХI века заключается в замороженности внутрироссийских переселений, когда народ "замер от нищеты" и в отсутствие массового жилищного строительства обречен работать (или не работать) там, где живет, а не переселяться туда, где ему "светит" работа ("Труд". 2001. 24 июня).

Впрочем, в главе об экономической безопасности (с. 84-108) Виктор Супян - вразрез с мнением Римашевской - доказывает, что, наоборот, популяционные перекосы в России создаются всё еще сохраняющейся внутренней подвижностью населения, покидающего Восток и Север и "перегружающего" регионы с благоприятным климатом, даже трудоизбыточные и признанные небезопасными в иных отношениях, как, например, Северный Кавказ. Напротив, переселенцы в Россию извне, по Супяну, сами по себе таких перекосов и перегрузок не порождают: они лишь усугубляют уже существующие.

Говоря об этнокультурной безопасности (с. 152-187), Лев Перепёлкин под впечатлением косовского прецедента выстраивает эскалационную схему этнокультурного напряжения, начиная с прибытия первых иммигрантов и кончая открытой борьбой за политическое отделение региона. Практические рецепты автора сводятся к узакониванию трудовой миграции, к пропаганде мультикультурализма и к желательности разводить разные этномиграционные потоки, чтобы по возможности не позволить регионам превратиться в "пороховые бочки". Впрочем, заканчивает он свою главу словами о том, что на сегодня "проблема "миграция и этнокультурная безопасность" не может считаться полностью разрешимой" ни теоретически, ни практически, ибо как у политической демократии, так и у экономического либерализма нет панацеи от этого (с. 184).
Особняком в книге стоит глава покойного Игоря Ушкалова об "утечке мозгов", посвященная переселению из России (с. 100-151). Обрисовав распад научных школ, сокращающееся воспроизводство научной элиты и угасание естественных наук на периферии, Ушкалов выразил надежду на охват российских ученых международными программами, которые позволили бы им выходить на мировой интеллектуальный рынок, физически оставаясь на родине. Других вариантов сохранения отечественной науки он не видел.

Среди case studies основное место занимают два крупных коллективных изыскания при деятельном участии Панарина. Одно из них - о влиянии переселенцев на рост преступности в Москве и в Пензе (с. 267-328). Вывод этого case study состоит в том, что в Центре некоторое такое влияние налицо и обусловлено оно характером контингента, устремляющегося на "завоевание" столицы, в глубинке же разговоры о криминальности мигрантов - по преимуществу фольклор, рождающийся под влиянием столичных масс-медиа.

Другой этюд посвящен отношениям к пришлым в городах и деревнях Тверской области (с. 227-266). Мораль его такова: в городах сильны столичные "страшилки" насчет мигрантов, но сама обезличка городской жизни, как правило, уберегает переселенцев от участи испытать плоды подобных воззрений на себе. В деревнях же приезжих воспринимают более непосредственно и незамутненно, зато там конкуренция за скудные блага заставляет порой ненавидеть чужака даже за его очевидные достоинства.

В том же разделе стоит превосходная глава Вили Гельбраса о китайцах в нынешней России. Протестуя против паникерского исчисления их присутствия в нашей стране многими миллионами (по Гельбрасу, в России на начало 2000 года их было 200-500 тысяч человек - едва ли не самая низкая из известных на сегодня экспертных оценок), тем не менее он видит в китайском продвижении на Север устойчивую тенденцию, что вооружает большой бизнес Китая широкомасштабными среднесрочными стратегемами. Выявляя такие стратегемы, Гельбрас ссылается на проект китайского эксперта Юй Сяодуна (1999), призывающего:

  • взять Амурскую область за основу геоэкономического продвижения в Россию, создав крупный торговый центр на приграничном острове Хэйхе;
  • сформировать цепь подобных же центров второго уровня в глубине России - вплоть до Екатеринбурга, Челябинска и Перми с особой опорой на Иркутск и Красноярск;
  • проложить постоянные туристические трассы из Китая в сторону Байкала и Северного Ледовитого океана (с. 205).

Гельбрас не пренебрегает российско-китайскими приграничными разногласиями с их порой неожиданными выходами на большую геополитику Восточной Азии. Так, казалось бы, мелкий спор вокруг амурских островов Тарабары и Большой Уссурийский при его решении в пользу китайцев поставил бы под их контроль Хабаровский аэропорт и участок Транссиба, соединяющий Приморье с континентальной частью Дальнего Востока (с. 218-219). Но ученый абсолютно прав в том, что устремления вроде отразившегося в проекте Юй Сяодуна уже не вписываются в проблематику режима приграничья. Иными словами, для России речь в данном случае идет не о геополитике границ, а о геополитике пространств. Я бы сказал, русские ХХI века, может быть, последний раз в своей истории имеют шанс серьезно задуматься над вопросом: а что они вообще делают в Восточной Азии и чем они могли бы здесь стать?

Но о более общих проблемах потом. А пока позволю себе некоторые частные замечания, возникшие по ходу чтения книги. Выглядит странным, когда Супян на одной и той же странице (с. 90) рассуждает о том, как освоение российского Севера в советские годы могло не подчиняться критериям экономической целесообразности "при дешевой, а то и бесплатной рабочей силе", и тут же связывает запустение Севера в 1990-х с развалом системы северных льгот, включая высокую оплату труда. Надо всё же различать, что и когда создавалось на наших трудных пространствах бесплатной рабочей силой, а что - дорогой. Вряд ли стоило также стоимости, создаваемые в Америке высококвалифицированными российскими эмигрантами (с. 237), поспешно записывать в упущенную выгоду России, не задаваясь вопросом о том, всегда ли последняя располагает необходимыми условиями для возникновения подобных стоимостей.

Я также не убежден, будто московская криминальная статистика, обнаруживая, что "мигранты создают относительно больше угроз местным жителям, чем те мигрантам", оправдывает тем самым мысль о большей дефицитности безопасности для мигрантов, чем для москвичей: первые якобы пускаются на агрессию, чтобы компенсировать свою уязвимость (с. 298-299). Это особенно сомнительно в свете последующих (с. 320) соображений о специфике Москвы, "обреченной притягивать самые подвижные фракции уголовного мира".

Неужели представители таких фракций агрессивны из-за дефицита защищенности? Курьезно, что в рецензируемой монографии не нашлось места хотя бы для одного упоминания о захватах группами мигрантов рынков и иных "бойких мест" с силовым устранением конкурентов, то есть о фактах целенаправленной охоты на геоэкономическом поле России, охоты, никак не обусловленной заботой о собственной ущемленной безопасности. Одно из двух: либо глава Супяна об экономической безопасности должна была быть существенно расширена за счет раздела на тему этнически окрашенных звеньев криминальной геоэкономики, либо этот материал должен был составить содержание специальной главы. Точно так же непонятно, почему в "экономической" главе полностью обойдена столь усердно муссируемая журналистами и некоторыми политологами тема вывоза иммигрантами из России заработанных (в кавычках и без кавычек) денег, которые в прессе иногда даже рассматривают как "плату" России постсоветскому Югу за относительную безопасность ее границ.

Надо еще иметь в виду и никак не уточненную в книге сферу нашей безопасности, связанную с воздействием иммиграции на медицинскую, в частности эпидемиологическую, ситуацию в России. Посвятить главу этой проблеме стоило бы уже потому, что она работала бы на либеральный тезис Витковской - Панарина о меньшей опасности для страны "иммиграции в законе".

Не каждый читатель удовлетворится постоянно звучащими в книге уверениями, будто иммиграция не столько несет России новые проблемы, сколько просто увеличивает уже существующие (с. 82, 117, 298). Сторонникам либерализации въезда в страну и перемещений по ее территории следует быть готовыми к "провокационному" вопросу, насколько тем самым увеличиваются старые проблемы (с возможным цитированием присловья о соломинке и верблюжьей спине).

Но пусть удачи и недочеты конкретных глав разбирают специалисты в соответствующих сферах. Меня же значительность книги, открывающей, в сущности, при любых своих пробелах новую тему для ряда наших общественных наук, побуждает сосредоточиться на впечатляющей смысловой динамике и смысловом напряжении ее теоретической части.

А в этой части Витковская и Панарин, симпатизируя идеям так называемой "общей безопасности" с ее особым упором на защиту личности от посягательств "формальных и/или неформальных общественных институтов" (с. 27), вынуждены признать двоякую уязвимость провозглашенной доктрины. Во-первых, инкорпорированный в нее квазиуниверсальный эталон человека и его запросов дает незападным идеологам повод трактовать "общую безопасность" как инструмент цивилизационной агрессии, подрывающей способность местных обществ к самовоспроизводству и снятию напряжений (с. 28-31). Во-вторых, что еще важнее, "общая безопасность" с ее апелляциями к "природе всякого человека" лишена - как политическая программа - серьезной институциональной поддержки, ибо "человечество не обладает универсальной защитной силой". А склонность некоторых великих держав произвольно и избирательно мотивировать этой доктриной свои акции в беспокоящих их регионах отнюдь не придает ей авторитета (с. 34, 330-331). Я бы добавил, что косовский прецедент показал, как гуманитарные интервенции в защиту групп граждан от их правительств могут вести к разрушению структур повседневности и жизнеобеспечения. При этом "общая безопасность" попадает под подозрение уже как потенциальное орудие наведения регионального "контролируемого хаоса" и переработки государств в географические пространства, открытые новому политическому конструированию.

В конце концов сам либеральный постулат "безопасности как права, а не дефицита" ведет авторов вслед за Ханной Арендт к вопросу об истоках такого права и вообще фундаментального "права на права". А затем и к мысли, что само "право на права" всецело основывается на признании индивида-носителя этих прав разнородными и разнопорядковыми сообществами - от корпораций и кланов до цивилизаций. Складываясь из бесчисленных конфликтующих идентичностей, человечество как субъект признания не может их все оградить и защитить: человеку реально покровительствует лишь та или иная партикулярная "общность, к которой можно уверенно апеллировать постольку, поскольку разделяешь с ней значительную - и значимую для общности - часть своей идентичности" (с. 331). Внутри крупных общностей, несоразмерных человеку и недоступных для прямой апелляции, свое "право на права" индивид обретает только через явную причастность к "ценностям, символам, обычаям, представлениям", которыми конституируется конкретная общность.

В начале книги Витковская и Панарин ярко рассуждают о взаимоотношениях миграции и безопасности как о частном случае напряжения между мирами данностей и ценностей (с. 9). Можно сказать, развивая эту мысль, что человек оказывается под защитой большого сообщества постольку, поскольку разделяет тот способ осуществлять диктат ценностей над данностями, которым создается это сообщество и который выделяет его из переполняющей мироздание мушиной толчеи данностей. "Право на права" выступает как принципиальный контракт между человеком и сообществом, где со стороны последнего выставляется гарантия протекции в обмен на обязательство индивида "в иерархии идентичностей твердо поставить на высшее место идентичность, которая удостоверяла бы его интеграцию" (с. 332), обычно национальную или цивилизационную, но в некоторых специфических случаях и корпоративную. Мигранты же, вырвавшиеся из круга "своих" и не вписавшиеся в принимающий социум, ставят сохранение "права на права" под угрозу - в зависимости от того, перемещаются они малыми группами или сплоченными массами, под угрозу либо для себя, либо для туземцев вновь обживаемых ими мест, создавая для последних ситуацию восстания данностей против ценностей.

Такая логика - при заявленном с порога либеральном недоверии к обычным приоритетам национальной безопасности - неизбежно ставит руководителей монографии лицом к лицу с идеологией социетальной безопасности, акцентирующей миссию защиты геокультурного сообщества, его норм и правил, жизненных позиций его членов против конкуренции и агрессии чужаков, против порубежного внешнего хаоса и т. п., то есть, по сути, ставит лицом к лицу с идеологией "безопасности для своих", отлившейся в 90-е годы в доктрину "столкновения цивилизаций". Книга не свободна от выпадов против этой идеологии. Панарин то обвиняет Запад в протаскивании под видом всеобщих прав человека "безопасности для своих", то честит Россию за то, что она сама, уличая Запад в этом лицемерии, точно так же поступает со "своими" чужаками. Однако в финальном рассуждении об основах "права на права" редакторы определенно выступают теоретиками "безопасности для своих" даже с ее нелиберальными и антиуниверсалистскими следствиями по отношению к "невписавшимся".

Но если вся эта линия дискурса в монографии объективно оборачивается сознательной методологической самокритикой либерализма в сфере безопасности - самокритикой как бы на его собственной почве, то параллельно в том же дискурсе обозначается напряжение иного рода, не до конца, похоже, отрефлектированное учеными. Провозгласив вначале, что они переносят фокус своего внимания с безопасности государства на защищенность личностей и сообществ, авторы вместе с тем делают краеугольным камнем своих выводов, как уже сказано, потребность России в иммигрантах, какие бы сложности от их притока ни проистекали для тех или иных групп россиян. Мне могут возразить, что Витковская и Панарин имеют в виду запросы не "державы", а "российского общества". Но всё дело в том, что в ситуации рубежа веков, когда объем и содержание самого понятия "российское общество" предельно дискуссионны, интересы этого общества открыты для самых произвольных истолкований. В частности, не всякий идеолог согласится с тем, что "российское общество", от имени которого он выступает, непременно заинтересовано в сохранении наших "востоков" и "северов". Иной мог бы заявить, что "истинные интересы" общества как раз и проявляются в реальном поведении массы россиян, которые исходом из Зауралья в Европейскую Россию, дескать, выражают общественное стремление к "европеизации" и сбросу избыточной "азиатской" ноши.

"Российское общество" каждый, считающий себя его членом, волен воображать по своей мерке, но "государственные интересы" со стоящим за ними нормативным набором ценностей для политики Нового и Новейшего времени вполне стандартизированы. И если эксперты исходят из постулата "многолюдства" как необходимого условия для сохранения и "подъема" наличных российских пространств, это фактически значит, что они исподволь занимают самую что ни на есть этатистскую позицию, какую только возможно вообразить. Но тогда им, казалось бы, следовало в споре с приверженцами "границы на замке" прямо декларировать, что это спор, как выражался Петр I, "не о вере, а о мере" - о приоритетах, каковые должны сегодня следовать из принципа национальной безопасности. Зачем же им было бросать этому принципу вызов? Сообразно ли это с логикой книги?

В том-то и дело, что сама эта логика оказывается принципиально раздвоена между "императивом многолюдства" и развертываемой в заключении апологией социетальной безопасности. Похоже, последняя концепция привлекла Витковскую, Панарина и часть их коллег тем, что накладывает на власть существенные обязательства перед обществом и потому ограничивает ее возможности произвольно, в собственных видах, манипулировать "своими" и "пришлыми". Однако вряд ли можно согласиться с Вишневским, когда он полагает в "общей" и социетальной безопасности две версии пересмотра привычного въдения безопасности в пользу прав человека (с. 73).

Для западного мира пафос социетальной безопасности означает постепенное смещение субъектности в данной сфере с уровня нации на уровень цивилизации, структурированной в виде "семьи" государств. Не исключено возникновение подобных сообществ безопасности и в иных геокультурных ареалах, структурированных сходным образом, - например, на Арабском Востоке. Но для цивилизационных целостностей, организованных в виде единого государства с имперской традицией (Китай, Индия, а возможно, и Россия), возобладание в сфере безопасности социетального принципа не может означать ничего иного, кроме окутывания этой сферы гуманитарной аурой миссии, возлагаемой на "державу", - защищать уклад жизни "особого человечества на особой земле". К либеральным правам человека эта сверхзадача имеет весьма малое касательство, ибо, естественно, предполагает - в частности, для России - государственное сопротивление внедрению любых вероучений, не вошедших в узкий список "традиционных религий российских народов". Хорошая иллюстрация вычленения подобного "особого человечества" в порядке наступления ценностей на данности - это цитируемая Гельбрасом (с. 220) формула чжунхуа миньцзу ("панкитайские народы"), обозначающая будто бы сосредоточенную вокруг Китая совокупность центрально- и восточно-азиатских народов, чьим общим торжеством пекинская пропаганда провозгласила переход Гонконга и Макао к Китаю.

Главные вопросы, на которые нас наталкивает когнитивная структура теоретических разделов монографии, таковы: откуда происходит интерес к социетальной "безопасности для своих" в сегодняшней России и мыслимо ли сочетать эту идеологию с установкой на поощрение иммиграции - установкой, открывающей еще один шлюз перед половодьем ценностно не адаптированных данностей?

Выскажусь вкратце на сей счет, хотя начну, казалось бы, издали. Я не считаю, что Панарин прав, полагая, будто русское понятие безопасность с его семантикой "отсутствия опасности, сохранности, надежности" вольно или невольно оказывается "ограничителем смыслов" английского security, точная передача которых, мол, требует "не просто противоположения чему-то другому (опасности. - В.Ц.), а прямого указания на подразумеваемую сущность, на положительное значение" (с. 17-18). Это не так. На деле наша безопасность есть идеальный структурный аналог источника security - латинского термина securitas, состоящего из элементов cura "старание, попечение, забота" и отрицательно-отделительной приставки se. Если же сравнивать смыслы безопасности и security, то можно видеть, что все толкования обоих понятий - от самых рафинированных до обывательских ("чтобы не страшно было вечером пройти по улице") - можно описать общей формулой: "Субъект нормально (по своим меркам) функционирует во внешней среде, причем никакое вмешательство этой среды не нарушает его функционирования".

Также очевидно, что безопасное отношение со средой может устанавливаться только одним из четырех способов: либо благодаря изначально благоприятному состоянию среды, как таковой; либо изоляцией от нее; либо диктаторским контролем над нею; либо, наконец, неким внутренним механизмом компенсации и снятия внешних воздействий. Пятого вида безопасности не существует. Кстати, особо отмечаемое Панариным - в доказательство богатства английского термина - маргинальное значение security у Адама Смита ("философская отрешенность от страстей, беспечальность") можно считать частным случаем изоляционистской безопасности, а именно иллюзорной безопасностью - беспечностью, игнорирующей средовые раздражители. Этот смысл, не охватываемый русским понятием "безопасность", обнаруживается при сравнении с формами из близких славянских языков - с украинским безпека "безопасность", польским bezpieczenstwo при русском беспечность, а также при сопоставлении последнего слова с обеспечивать, обеспеченный, то есть "находящийся в безопасной независимости от непостоянной среды и ее ресурсов".

А теперь обратимся к миграции, которая всегда представляет собой испытание общества на способность интегрировать людей или удерживать их - даже на расстоянии - в поле своего влияния. Если поверять и эмиграцию, и иммиграцию приведенной формулой безопасности, то обе они способны дать основания для прямо противоположных оценок в зависимости от того, каким видится оценивающему отношение захваченных этими процессами обществ с мировой средой. Эмиграция может быть и растратой людских ресурсов, навсегда утекающих вовне, и формой завоевания обществом внешнего мира через посредство вышедших на охоту агентов-эмигрантов. Также и иммиграция поддается истолкованиям в диапазоне от самоуверенного "мы утверждаемся за счет мировой среды, извлекая из нее полезных для нас людей" до панического "нас захватывают", особенно если иммигранты открыто сохраняют связь со своим исконным сообществом, действуя как представители его интересов.

Наивен вопрос Гельбраса о том, чту мы должны видеть в китайских замыслах, подобных плану Юй Сяодуна: подготовку "экономической экспансии нашего стратегического партнера" или "естественное проявление предпринимательских усилий бизнесменов, поддерживаемых своим правительством" (с. 206)? Экономическая экспансия - это и есть не что иное, как "естественное проявление предпринимательских усилий бизнесменов", выступающих на чужой земле агентами своего общества при поддержке своего правительства, которое увязывает наращивание этих усилий со своими стратегическими видами. Проблема в том, используем ли мы данности мира для своего процветания и мощи. Или же мы приспосабливаемся к их натиску ради простого выживания - тогда ни о какой безопасности не может быть и речи.

Когда Панарин с осуждением упоминает о том, как официальная Концепция национальной безопасности РФ в редакции 1997 года "прямо запрещала любые законодательно не предусмотренные действия по защите групповой безопасности" (с. 47), он не касается вопроса, а где, собственно, граница между акциями сплоченных групп, нацеленными на самозащиту и самоутверждение, и навязыванием такими группами своей воли дисперсному окружению. Разработчиками этой концепции мог двигать не столько надменный этатизм, сколько страх перед обращением страны с ее населением (особенно после Хасавюрта) в поле приватно-групповых охот. В конце концов тут возникает и чисто гоббсовская проблема: кто для человека опаснее - преследующий свои цели сильный сосед или вознесенный над обоими Суверен? Это не праздный вопрос для общества, которое, пережив в ХХ веке явление ГУЛАГа, в начале века ХХI столкнулось с феноменом частных криминальных концлагерей, будь то чеченские или концлагерь Александра Кунгурцева под Тюменью ("Труд-7". 2001. 31 июня).

В постимперской России с ее оголтелым торжеством данностей и неочевидностью ценностей, ранее выделявших это сообщество в его собственных и чужих глазах как "особое человечество", идеология социетальной безопасности рискует подвергнуться крайней натурализации, будь то расистской или лингвистической ("русский - это тот, кто говорит по-русски"). В этом отношении действия тандема Путин - Касьянов, с одной стороны, устрожающего границы, а с другой - толкующего о возвращении соотечественников, можно рассматривать как попытку утвердить "русский мир" в минималистском охвате, приближенном к типу русскоязычного государства-нации с низведением социетальных ценностей этого мира к элементарному языковому и в некоторой степени культурному взаимопониманию. Принятие же на особых условиях более широких, в значительной мере инокультурных масс переселенцев без риска пустить российское общество вразнос потребовало бы от политической и культурной элиты прежде всего попытки более серьезно "реморализовать" это общество, оживив некую совокупность "ценностей, символов, обычаев и представлений", усвоение или, на худой конец, уважение которых могло бы стать внешним показателем лояльности иммигранта к принимающему его местному "человечеству". Речь идет о том, чтобы внешне потеснить данности, обложив их регулярным побором в пользу реанимированных - скептик скажет, гальванизированных - ценностей. Тут я сознательно прибег к формуле, которая должна напомнить слова Ларошфуко о лицемерии как "пени уважения, каковую порок платит добродетели". Ибо общество, склонившееся перед этологическими данностями и не способное взыскивать с них регулярный налог хотя бы лицемерием, вынуждено, оказавшись перед лицом насилия и подкупа, признать за иммигрантом потенциальный модус завоевателя.

Проблему "реморализации" России следует ставить и в перспективе тех вариантов "многолюдства", которые ей может - даже и вопреки ее намерениям - преподнести новый век. Ясно, что через несколько лет - с окончательным оформлением российско-белорусской конфедерации - численность россиян фактически прирастет миллионами белорусов. Но белорусы с точки зрения социетальной безопасности для России больших проблем не создадут. Сейчас уже меньше оснований бояться, что война на Юге, разрастаясь, охватит Ферганскую долину. Такое развитие событий не только поставило бы под угрозу выживание суверенных режимов "новой" Центральной Азии, но и подтолкнуло бы Москву взять под свою прямую опеку значительную часть данного ареала. Это означало бы, что передвижения из Центральной Азии в Россию, о которых с надеждой пишет Сергей Панарин в упоминавшейся выше статье, пришлось бы рассматривать как происходящие внутри резко расширившегося к югу и "азиатизировавшегося" российского пространства. Я назвал бы такой прирост не лучшим, а скорее худшим, вынужденно драматическим вариантом центрально-азиатской стратегии для России. Нет сомнений, что это дало бы сильнейший импульс к оживлению у нас евразийской идеологической схематики. Правда, разгром талибов в Афганистане до времени снимает остроту подобной проблемы. Но тем не менее некоторая часть населения, в том числе элиты, России должна была бы испытать потребность в символах, традициях и социальных правилах, накладывающих ограничения на "евразийство данностей", способное окончательно смыть любую российскую идентичность.

Впрочем, сходная потребность в любом случае неизбежно возникнет при заполнении России южным и восточным трудовым контингентом в вариантах как Панарина, так и Витковской - Зайончковской. Чем отчетливее проступят эти процессы, тем более серьезные шансы на успех обретет "реморализация" (род "русского викторианства") как движение, стремящееся противодействовать поглощению России евразийской аморфностью.

Монография "Миграция и безопасность в России" значима не только как открытие темы, как труд, на который предстоит ссылаться ученым, работающим во всех затронутых ею областях. Она не менее красноречива и как документ российской цивилизационной ситуации начала ХХI века, и это ее качество я попытался обрисовать в меру моих сил. Рецензируемая книга позволяет оценить факторы, которым суждено определять нашу историю не на одно и не на два десятилетия вперед.


Рецензия опубликована в журнале российской внутренней и внешней политики "Pro et Contra" (том 7, 2002).


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ