Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Культурная мозаика и этническая политика в России

Доклад на III международной конференции «Россия: тенденции и перспективы развития», Москва, 16-17 декабря 2002 г.

Валерий Тишков

В названии моего доклада заключаются сразу две ревизии господствующей теоретико-методологической догмы и построенных на ней общественно-политических практик. Именно практик, а не так называемой социальной реальности как таковой, ибо последняя есть также в значительной мере то, что мы думаем, что говорим и чему обучаем.

Что есть культурная сложность?

Сначала о первой ревизии. Я предлагаю более операциональное и более научное определение росийского общества как многоэтничного или многокультурного, вместо политически и эмоционально нагруженной формулы «многонациональности». Хотя последняя формула закреплена в тексте Конституции и представляет собой один из молельных образов многих спецов по так называемому национальному вопросу, современный академический подход мне представляется более важным, чем умственная привычка и оглядки доморощенной политкорректности, в которую вынуждены играть политики и часть ученых. По крайней мере, для выступления с трибуны данной международной научной конференции научная открытость вполне уместна.

Используемое мною понятие культурной мозаики заключает в себе феномен культурно сложного населения страны, имея в виду существование не только большого числа этнических общностей, но и наличие множества и множественных идентичностей, как на уровне групповом, так и на личностном уровне. В это же понятие я включаю и многое, что относится к культурному производству и к культурным взаимодействиям, имеющим место в нашей стране. Прежде всего – сложное взаимодействие трех условных субстанций: культурного партикуляризма (этнокультуры), общероссийской культуры на основе русского языка и глобалистских, масс-культурных воздействий. К феномену культурной сложности относятся также кросс-этнические заимствования и взаимовлияния, которые ныне сделали невозможным существование некой культурной нормы для той или иной этнической общности, хотя исступленный поиск этой нормы в мифе о традиционной культуре постоянно продолжается с целью конструирования культурных различий. Различия в отличие от общностных характеристик устанавливаются и презентуются главным образом в политических целях или для усиления академической внушительности (открыть культурный пласт, родовую структуру или новый этнос кажется более значимым, чем показать, что между россиянами — армянами, евреями, русскими, украинцами, чеченцами и т.п. — схожести на порядок больше, чем различий). Хотя никто не может описать межнациональные отношения на примере депутатского корпуса, коллектива академического института, студенческого коллектива, городского сообщества, посетителей и работников оптового рынка, чеченского фронта, наконец, коллектива и читателей ИНИОНа, однако, именно в этих читальных залах могут сочиняться абстракции на тему отношений между нациями с демонстрацией цифр и даже психо-семантических полей.

Многонациональность, понимаемая как «много наций», а межнациональные отношения — как межгрупповые взаимодействия, — все больше утрачивают свой смысл. Эти понятия не способны охватить сложность изучаемых явлений, а самое главное — они противоречат тенденциям, а тем более — перспективам развития России. Главный порок доминирующих подходов состоит в эссенциалистском видении этнического, в идеологии и методологии группизма, когда через разные академические и бюрократические процедуры (от социологического вопросника до программы переписи) осуществляется групповая категоризация по отношению к населению. Эти жестко сконструированные группы на основе доступного или в данный момент известного культурного материала и под воздействием текущих политических факторов наполняются дополнительным смыслом через текст закона, бюджетную строку, государственную программу или общественную декларацию. Через это и через масс-медийные интерпретации они как бы возвращаются назад обществу, овладевая его сознанием, и тем самым становятся реальностью.

О том, что непереводимая ни на какие языки российская «многонациональность» терпит крах, свидетельствует только что проведенная перепись населения, прежде всего проблемы и дебаты по поводу так называемого списка народов или национальностей. На этом сюжете мне хотелось бы остановиться особо, учитывая его актуальность и еще предстоящее подведение итогов.

Итак, страна наша многоэтничная по составу населения. В этом не уникальность России, а ее тривиальная схожесть с подавляющим большинством других государств мира, особенно с крупными государствами. Уникальность заключается в смысле, который придается самому этому фактору, и в том, как строятся на этом смысле политика и управление. Групповая принадлежность в нашем средне модернизированном, авторитарном обществе всегда имела исключительный смысл, ибо не членам профсоюза могли не продать пиво, а не членам партии нельзя было поехать за рубеж или занять руководящую должность. С записью «из рабочих и крестьян» легче было поступить в институт, получить орден или перейти в еще более престижную категорию единственной партии.

Принадлежность к той или иной этнической общности, особенно к доминирующей (прежде всего — русские) и престижной, имеющей «свою государственность» и «свою этническую территорию», также имела огромный смысл. Значимость этой принадлежности только возросла в последние годы на фоне краха других форм социальных коалиций людей как идеологических конструктов и как реальных общностей (советский народ, рабочий класс, комсомол, ветераны войны и труда и прочие). Роль этнической принадлежности и основанной на ней солидарности особенно возросли в условиях политической либерализации и появления рынка идентичностей, когда интерес к партикулярным культурным различиям и обращение к групповой мобилизации обеспечивают многие преимущества, включая доступ к власти, особенно на региональном уровне, приватизацию ресурсов и дополнительную конкурентность, а иногда – просто получение государственных субсидий. Последнее имеет место с категорией так называемых коренных малочисленных народов, когда принятие федеральных и местных законов по поддержке и защите малых культурных сообществ и части их систем жизнеобеспечения создает одновременно новых клиентов на пользование данным законом. Мягче (пока без госсубсидий), но в том же плане используется закон о национально-культурной автономии и существующие международно-правовые нормы о правах меньшинств.

Все это не отрицает того обстоятельства, что интерес к этническому, к малым культурным сообществам отражает и более общий процесс своего рода реакции на нивелировку культурного арсенала той или иной общности под воздействием глобализации и ассимиляции со стороны более мощных культурных систем. Есть в этом процессе также исправление прошлых несправедливостей, связанных с политикой репрессий и непризнания в отношении целого ряда этнических групп. Но опять же не они, а именно факторы современного рационального или иррационального коллективного или индивидуального расчета (поведения) определяют нынешнюю динамику этнической ситуации в России. А равной мере и этнические конфликты происходят по поводу современных проблем между современными участниками социального пространства и во имя современных целей и устремлений.

Групповой имидж родовой исключительности уже домысливается в русле постфактических рационализаций, а ссылка на историческую глубину коллизий всего лишь один из механизмов мобилизации и усилитель современной аргументации. «Мы много узнали от чеченцев за эти дни: о том, как их депортировали в скотных вагонах и как половина населения погибла в депортации. Всего этого в их жизни мы не знали», — рассказывал на радиостанции «Эхо Москвы» Георгий Васильев, продюсер Норд-Оста после пережитой драмы пребывания в заложниках. Не только террористы, но даже их отцы уже родились после возвращения из депортации в 1957 г., т. е. сами депортацию эти чеченцы не переживали, как и я не был четыре года в немецком плену, а это был мой отец. Но ссылка на историю народа необходима, чтобы оправдать современное действие и загнать противника в клетку стокгольмского синдрома (сочувствие жертвы к террористу), что и было продемонстрировано в данном интервью.

Категоризация населения

Еще задолго до новой переписи населения мне и части моих коллег представлялось, что встречный список «Народов России», построенный по принципу одномерной (только однопорядковые группы без подгрупп) и взаимоисключающей идентичности (или русский, или татарин; или еврей, или русский) будет работать с большим трудом, как и сам принцип отбора в список только признанных наукой или государством групп по набору четких критериев (например, отличительный язык, территория проживания, самоназвание и другие). Если посмотреть списки основных национальностей в предыдущих переписях, то их примечательная особенность не только в несовпадении численности (здесь решающую роль играла процедура фиксации и подсчета под влиянием политических и других установок), но и сами эти списки по своему содержанию никогда не совпадали. Это свидетельствует о динамичности и подвижности процессов идентификации под влиянием миграций, ассимиляции и реконфигурации групп, смены названий по разным причинам и других воздействий. Иногда — самых неожиданных: был избран в первый Верховный Совет РФ депутат Петров, коряк по национальности, изучавший этнографию коряков и узнавший, что жители некоторых поселков, откуда и он сам происходит, в прошлых документах фиксировались как алюторцы. В начале 1990-х годов, особенно после съезда народов Севера в Кремле с участием М.С. Горбачева, включить в список малочисленных народов Севера еще одну (непризнаваемую) группу было легко сделать, что и было сделано. Теперь есть «новый этнос», члены которого говорят, «но вообще-то мы – коряки». Пока есть хоть какие-то дивиденды даже для единичных лидеров-активистов, претендующих говорить от имени народа, с рынка идентичностей алюторцев убрать будет сложно. Даже если речь идет о полностью аккультурированной, но не ассимилированной (если сохраняются желающие считать себя алюторцами) группе.

Сколько таит в себе возможностей рождения «новых этносов» культурная мозаика России и прибывающее в нее население, сказать трудно. Многое зависит от того, что называют этническими процессами, своего рода объективными явлениями современного культурогенеза или этногенеза (из ничего и сразу народ, а тем более крупная общность появиться не могут). Но не меньше зависит и от процедуры или от того, что я называю этнической процессуальностью (по каким критериям, как и кого считать).

Если перепись 2002 г. выйдет на численность 170-190 этнических групп, т.е. примерно как после переписи 1926 г., то это совсем не означает, что произойдет восстановление той самой наиболее полной этнической структуры населения, которая была 76 лет тому назад и, пребывая в подавленном состоянии, смогла сохранить и заявить о себе в новой демократической России. Это лишь случайная близость цифр в списках народов.

Институт этнологии и антропологии РАН предложил Госкомстату России такой примерный список этнических категорий учета населения, ибо такой запрос был сделан в виде тендера, и если бы не сделали его мы, то другие, по нашему убеждению, сделали бы это хуже. При сохраняющейся формулировке вопроса и предоставляемой возможности ответа такой список был необходим, ибо невозможно, зафиксировав по самоидентификации весь набор возможных групповых самоназваний и их местные или языковые варианты (составленный нами список таких вариантов состоит из примерно 800 названий), обработать весь этот материал и обнародовать его как список народов России.

Открытый вопрос по самоопределению с последующим использованием списка есть более либеральный вариант, чем переписная практика некоторых государств (например, США), где перечисляется несколько групп в самом листе (закрытый список), куда должны расписать себя все переписываемые жители страны. Американский вариант фиксации этнорасовых категорий спасает от методологического и политического коллапса только возможность давать множественный ответ даже на вопрос о расе, в итоге чего перепись 2000 г. выявила, что  в США проживают 126 «наций и народностей», но только там они называются по-другому и проблематизация этой стороны общественной жизни идет в другом ключе — как расовые, социальные и этнические проблемы решаются внутри американской нации, культурная гетерогенность которой со временем только возрастает, а не уменьшается, как полагают многие отечественные американисты.

На основе полевых и других материалов, включая многочисленные жалобы после предыдущих переписей, мы включили в список этнических категорий учета населения около двух-трех десятков новых групп, представители которых до этого переписывались (приписывались) к другим культурно близким группам, но которые в последние годы смогли самоорганизоваться и заявить о себе, в том числе и политически, например, в форме создания национально-культурных автономий. Политика признания в этой сфере всегда более конструктивна, чем политика отрицания, хотя понятно, что каждая новая группа (если это не новая иммигрантская группа, как, например, испанцы в 1930-е годы или кубинцы в 1970-89-е годы СССР) появляется не извне, а выделяется из той или иной общности, куда она причислялась до этого. А это значит, что какая-то группа должна отдать часть своих членов, что вызывает у одних спокойное отношение (например, удмуртов в отношении выделившихся бессермян), у других негативное и даже истерическое (например, татар в отношении кряшен и нагайбаков).

Я являюсь стойким приверженцем признания, но и не менее стойким противником неоправданного расширения списка народов России, ибо расширение в нынешних российских условиях усложняет политику и управление в данной сфере. Так, первый вариант, подготовленный в Институте этнологии, включал 191 название, который было предложено мною сократить примерно на 30 названий за счет главным образом ставших совсем немногочисленными групп иностранцев (от австрийцев и англичан до французов и японцев), которые по переписи 1989 г. входят в список 128 основных народов России. А также за счет недостаточно оправданного (главное – преждевременного) выделения ряда групп, культурно-языковую отличительность которых в последние годы установили ученые в результате этнографических и лингвистических исследований, но которые сами по себе не заявили о себе политически и потребности в этом на коллективном уровне не испытывают (например, астраханские татары или тептяри). Выделение только по научным рекомендациям или по причине наличия этих групп в давних переписях является, на мой взгляд, опережающим научным предписанием, которое может стать внешним стимулом для возможного оформления отличительной общности, если даже на сегодняшний момент она есть наблюдаемая по ряду параметров, но молчаливая по самосознанию реальность.

  С этим сокращением и был представлен список из 158 названий, но его судьба стала предметом политических драматизаций и давления, а также новых корректировок со стороны Госкомстата, восстановившего, например, для полной компьютерной разработки вышеупомянутые группы иностранцев, хотя им вполне могло быть отведено достойное место в категории «другие национальности», чтобы не раздувать список народов. А именно так воспринимаются опубликованные данные переписи по национальному составу населения. Думаю, что здесь еще необходимы переговоры с Госкомстатом уже с учетом полученных первичных данных.

Мы понимаем, что перепись этнического состава – это всегда компромисс науки и политики и идеального варианта нет даже и у самой науки. И все же нами был сделан важный шаг в сторону признания возможности множественной идентичности у жителей России, пока только по линии вертикальной групповой иерархии (принцип группа-подгруппа). Теперь у нас появятся не два новых народа эрзя и мокша вместо мордвы и не два народа дигорцы и иронцы вместо осетин, а появятся мордва-эрзя и мордва-мокша, осетины-иронцы и осетины-дигорцы. Хотя могут быть и просто мордва или осетины, особенно из числа проживающих за пределами республик, когда низовая групповая идентификация теряет свой смысл или попросту утрачивается. Могут быть и просто эрзя, которые отрицают свою мордовскость и хотят быть записанными отдельно, а не через дефис или «в том числе». Как здесь быть – это опять вопрос для обсуждения.

Есть и более трудные ситуации, когда, например, фактически все кряшены не желают самоназываться как татары-кряшены, но часть их (особенно на территории Татарстана) принимают помещение их в подгруппу татар, а часть – нет (особенно в Удмуртии и других регионах). Как здесь быть, сказать сейчас сложно, не видя первичных данных.

Еще более сложен вопрос признания казачества в качестве одной из российских национальностей. Горизонтальная двойная идентичность переписью и наукой пока не признана: здесь только взаимоисключающий принцип – или русский, или казак; или казак? или калмык. В этой ситуации наша позиция была не признавать казаков в качестве отдельной этнической общности. Но политическая мобилизация со стороны казачьих лидеров и их структур по вопросу участия в переписи может дать в качестве своего результата наличие в первичных материалах большой группы населения, которая назовет себя казаками. Переписывать их в русских или в калмыков по косвенным данным о владении языками не представляется возможным по ряду причин. Видимо, часть мужиков, в отличии от большинства их жен, станут новым (старым) народом, но что будет дальше, сказать трудно.

В итоге общество научится более спокойно воспринимать этническую мозаику, в том числе ее сложность и динамичность, и, самое главное – не будет связывать с этим фундаментальные вопросы организации гражданской жизни и политического управления.

Перспективы этнической динамики

В последнее и ближайшее десятилетие драматических изменений в составе и в пропорциях основных этнических общностей России не должно произойти, но изменения будут, и некоторые из них свидетельствуют о значимых тенденциях. Я не смею считать себя футурологом, тем более, что среди докладчиков на этой конференции значится «первый футуролог мира», профессор Бестужев-Лада. Однако некоторые перспективы ученый обязан видеть и помогать выстраиванию рациональной, а не утопической или разрушительной управленческой стратегии.

Три важнейших фактора определяют этнический состав населения России: естественное движение населения, миграции и смена идентичностей. Роль двух последних будет возрастать, первого — снижаться. Но он сохраняет свою значимость, хотя только по темпам рождаемости и по уровню смертности прогноз в данной сфере делать противопоказано, как и в отношении общей численности населения. И все же, о чем свидетельствует перепись и некоторые другие данные?

Как вам известно, первые данные об общей численности населения уже посрамили прогнозы о вымирании России, они посрамят и прогнозы о вымирании русских или малочисленных народов Севера и Сибири. Общая численность населения объявлена Госкомстатом в 145,1 миллионов человек. Это на два миллиона больше, чем гласила текущая статистика, и на три миллиона меньше, чем было в 1989 г. Недоучет населения объявлен в 7%. Это много для всеобщей переписи, но в реальности, возможно еще больше. Но даже если взять самую минимальную цифру незарегистрированных (их называют нелегальными) иммигрантов в три миллиона, тогда наличное население страны будет таким же, как в 1989 г., а в реальности, возможно, больше. Будь перепись обязательной, как во всех других странах, и не будь откровенной «мочиловки» переписи со стороны неофитствующей журналистики и части младополитиков, население России вполне могло бы выйти на численность в 150 миллионов человек. Это – расплата за нашу некомпетентность и мигрантофобию.

По моим прогнозам, доля русских в России останется на уровне 80-83%, благодаря миграционной составляющей и благодаря сохраняющейся престижности русскости в нашей стране, когда потомки смешанных браков, хотя и не в прежних объемах, но предпочитают выбирать русскую идентификацию. Последний фактор сохранит свою значимость в определении численности русских и на будущее, как, кстати, и для ряда других крупных нерусских народов на территории соответствующих республик. Русские будут пополнять свои ряды и за счет более инклюзивного понимания самой русскости, независимо от звучания фамилии или фенотипа. Этот процесс только слабо просматривается, но достаточно скоро наступит время, когда Аману Тулееву не нужно будет жаловаться, что он «больше русский, чем многие другие, считающие себя русскими, но только посмотри на мою физиономию: кто же мне в это поверит».

Страна вернется, должна вернуться к ситуации, которая была в предыдущие эпохи, когда русскими считались все православные или великороссы, малороссы и белорусы. Но вернуться должна не сама формула, а ее принцип, что русские фамилии могут оканчиваться на «ян» или на «ко», а внешний облик вообще не имеет отношения к этнической идентификации. Вернется формула П. Струве – «русский — это тот, кто участвует в русской культуре». У А.С. Пушкина были обидные клички за его «эфиопскую внешность», но только в те времена никому не приходило в голову не считать его русским человеком. Узко этническая нагрузка понятия «русский» пришла в Россию уже после революции 1917 г., когда начали конструироваться социалистические нации, и без русской нации эта номенклатура была бы неполной. Тем не менее, еще в переписи 1926 г., когда в стране впервые всеобщей переписной процедурой поделили население на категории под названием «национальности», в инструкции переписчикам было записано уточнять у опрашиваемого, если он называет себя русским, не является он малороссом или белорусом.

Сегодня эти три формы идентичности сильно разошлись, но в самой России миллионы украинцев, белорусов, евреев, армян и многих других, а также миллионы потомков смешанных семей, являются и считают себя русскими, хотя внятно заявлять это пока не научились, будучи обременены бытовой стереотипизацией, уродливой процедурой фиксации этнической идентификации (перепись 2002 г. упустила шанс исправить формулировку вопроса) и этнонационалистичным обществознанием. На все эти три фактора можно сравнительно легко оказать воздействие: сначала умными и незашоренными научными трудами, корректными текстами законов и официальных документов, затем эти мысли подберет журналистика, а в грамотном обществе и народ уже на следующий день говорит языком газет и телепередач. Хочу подчеркнуть этот свой вывод. Именно расширение понятия русскости, зауженного в сравнительно недавние времена, и ассимиляция в пользу русских, существующая в стране уже веками, будут основным компенсаторным механизмами сравнительно более низкой рождаемости среди культурно доминирующей этнической общности России.

Мне представляется существенным пространственное изменение в процессе размещения этой части населения в соотношении с другими группами. Недавняя динамика населения показывает (данные переписи это подтвердят), что число и доля русских и других так называемых «нетитульных» народов сокращается в большинстве этно-территориальных автономий, особенно в республиках Северного Кавказа. Этот процесс вызван не экономикой и даже не проблемой безопасности (не берем в расчет Чечню), а политикой и морально-психологическим климатом. Квартиры и должности, места в вузах для собственных отпрысков оказываются важнее, чем перспектива стагнации без квалифицированных кадров и обострение внутригрупповых противоречий, которое сглаживалось присутствием русских. Скорее всего, северокавказцы и будут продолжать себя вести соответствующим образом, ибо так же точно ведут себя подмосковные и рязанские братки, громя торговые палатки и  разрушая бизнес «неместных» конкурентов. Ситуация может стать еще хуже, если молодые парни из Ингушетии, Дагестана, Кабарды или Адыгеи будут унижаться и подвергаться насилию в других регионах страны и в результате воздерживаться от миграции и даже контактов в собственной стране, ограничивая жизненное пространство «своей» республикой. Растущие в результате более высокой рождаемости регионы страны окажутся этнически гомогенными изолятами с избытком трудовой силы и с завышенными социальными ожиданиями образованного населения. Уже сейчас многие родители в этих республиках боятся посылать своих детей учиться в вузы остальной России. Это более чем тревожная тенденция.

Некоторые ученые-демографы говорят о том, что начался буквально исторический процесс стягивания этнического ядра, обратного движения русских, сокращения ареала их основного расселения. Это есть своего рода ответ на неумеренную пространственную экспансию в прошлые столетия. Внешне ситуация действительно выглядит так. Однако позволим усомниться в фундаментальном значении этого вывода. Во-первых, человеческая конверсия в арктических и субарктических регионах затрагивает в равной степени все население, кроме аборигенного. Во-вторых, Сибирь и Дальний Восток, разворачивая индустриальные проекты и другую привлекательную для человека деятельность, еще способны привлечь русское население и гораздо лучше самовоспроизводиться, чем стагнирующие сельские регионы Центра страны. В-третьих, передвижение в южном (за исключением северокавказских республик) и североевропейском направлениях вполне может продолжаться и его замедление есть отражение общего процесса замедления пространственных миграций в последнее десятилетие. И все же, видимо, два крупнейших мегаполиса и Поволжье станут основными стягивающими ядрами для русского и не только русского населения.

Естественный прирост населения между двумя переписями произошел только в очень малом числе регионов и среди небольшого числа этнических групп. Только дагестанцы, чеченцы и ингуши, и еще, возможно, две-три группы северокавказских народов имели естественный прирост за счет сравнительно высокой рождаемости. Возможно, она была выше, ибо общие данные о численности населения республик ухудшает отъезд русских: тысяча родившихся ингушей и тысяча уехавших русских дают нулевой рост населения. Более высокая рождаемость среди североокавказцев и некоторых других нерусских народов будет сохраняться, и состав первой десятки самых многочисленных народов изменится под влиянием этого фактора. В середину десятки поднимутся чеченцы, что означает необходимость более внимательного и конструктивного отношения всего российского общества к трагической ситуации в Чечне и противодействия античеченским фобиям. В первую десятку могут войти аварцы, казахи, узбеки.

Для некоторых других групп (армяне, азербайджанцы и казахи) продвижение в первую десятку произойдет за счет состоявшейся недавней иммиграции представителей репродуктивных возрастов и выигрыша от этого в сфере рождаемости. В целом будут расти численно и увеличивать свою долю в населении России представители народов так называемой исламской традиции. Первую десятку могут покинуть удмурты, немцы, башкиры, но во второй они останутся. При должном ответе на эти изменения, в том числе и через демобилизацию и разгосударствление этничности, эти тенденции не сулят особых коллизий для российского народа как единого гражданского и социокультурного сообщества.

Миграционный вызов

В течение 90-х годов произошло увеличение миграционного прироста населения России. Прирост населения достиг максимума в 1994 г. (810 тыс. человек), но затем снижался. В 2000 г. он упал до 214 тыс. человек. Миграционный прирост населения России был обеспечен за счет бывших республик СССР, в обмене с которыми она увеличила свое население на 4,5 млн. человек, тогда как в обмене с другими странами Россия потеряла 1 млн. человек. Однако увеличение миграционного прироста России происходило в условиях сокращения миграционного движения – как въезда в Россию, так, в особенности, выезда из нее. Именно за счет более быстрого сокращения выезда из России в бывшие союзные республики (а не за счет увеличения выезда из них в Россию) и образовался значительный миграционный прирост  90-х годов. К концу десятилетия возможности поддержания миграционного притока за счет сокращения выезда были исчерпаны. Следует сделать вывод, что Россия упустила уникальный шанс забрать качественное и культурно близкое население из числа бывших соотечественников. Более того, делаются попытки вытолкнуть уже состоявшихся мигрантов из других регионов некогда единой страны или ограничить этот приток. Достаточно привести пример несостоятельной политики в отношении месхетинских турок в Краснодарском крае, которая, к великому сожалению, была поддержана специальным (а, по сути, — нереализуемым и провокационным) постановлением Совета Федерации по данному вопросу. Нынешние месхетинские турки живут у себя на родине и никакой другой родины они не знают и в глаза не видели.

Современные миграционные тенденции свидетельствуют о быстром сокращении притока населения, тогда как страна нуждается в его весьма значительном росте. По оценкам Ж.А. Зайончковской и А.Г. Вишневского, потребности в миграционном приросте колеблются от 35 до 120 млн. человек в предстоящие 50 лет (от 700 тыс. до 2,3 млн. в год). На этом фоне даже ежегодная нетто-миграция порядка 700 тыс. человек в год в ближайшие 25 лет, а тем более нетто-миграция, превышающая 1 млн. человек в год, кажется очень большой, а потому и маловероятной. Столько много народа в Россию не въедет и в этом не будет такой нужды, если лучше посчитать нынешнее население. Тем не менее, Россия не сможет избежать приема крупных иммиграционных потоков.

Их неизбежность диктуется внутренней демографической ситуацией в стране. Сокращение численности населения ставит Россию перед очень жестким выбором. Она должна будет либо смириться с быстрой потерей своего места в мировой демографической иерархии и непрерывным ухудшением и без того не лучшего соотношения население/территория со всеми вытекающими отсюда последствиями, либо открыть двери иммиграции.

Прогнозируя будущее развитие событий, нельзя не учитывать демографическую ситуацию за пределами России, в частности, перенаселенность сопредельных стран — ее южных соседей и растущую мобильность их населения. Отсюда неизбежно будет нарастать миграционное давление. Оно найдет свое проявление в нелегальной миграции, сдерживать которую станет все труднее и на которую придется отвечать расширением легальных возможностей иммиграции.

За счет иммиграционного притока усложнится и культурная мозаика страны. Здесь важны несколько аспектов, опять же в контексте нынешней политической актуальности и академических дебатов. Что здесь наиболее значимо? Во-первых, — увеличение не только численности, но и усложнение этнического состава мегаполисов, таких как Москва. Москва и Московская область  увеличили свою численность на 2,5 миллиона человек. Москва уже никогда не будет такой, какой она была десять лет тому назад. Для этого достаточно посмотреть на состав классных комнат и на детей, играющих в московских дворах. Здесь важно избежать пространственной сегрегации по этническому признаку и стремиться разными путями к перемешиванию населения.

В целом отношение к миграции должно включать несколько важных принципов и учитывать ряд моментов на будущее, кроме ныне возобладавшего антимиграционисткого курса с целью через конструирование ложной угрозы национальной безопасности обеспечить на предстоящие два года консолидацию электората и «основного населения» вокруг фигуры президента. Во-первых, нынешнее унижение, прямое и косвенное насилие в отношении  мигрантов очень скоро отзовутся реваншем их подросших детей, которые, будучи коренными москвичами или краснодарцами, не дадут себя в обиду. Во-вторых, экономические потери и ухудшение многих сфер жизни в связи с уходом или сокращением числа мигрантов не могут быть компенсированы никаким душевным спокойствием. Тем более, что ксенофобии от этого не станет меньше. В-третьих, общество и его правоохранительные структуры не готовы к тому, что в результате антимиграционных фобий могут возникнуть массовые проявления насилия и даже волнения. В итоге, общество не консолидируется, а, наоборот может произойти его глубокий раскол.

Миграция сулит благо для России, но превращать отношение к ней в элемент политических технологий крайне опасно. При адекватной академической экспертизе, прежде всего о пользе миграции для населения, и при более квалифицированном и ответственном правлении Россия в XXI в. может стать страной массовой иммиграции, какой была Америка в XIX и XX в. и какой была Россия в XVIII в. при Екатерине Великой.

Политика многокультурности

Наша вторая ревизия заключается в смене понятия «национальная политика» на понятие «этнокультурная или этническая политика» или политика многокультурности, ибо национальная политика — это политика обеспечения национальных интересов государства во внутренней и во внешней сферах. Но на эту тему мною недавно уже был сделан доклад на конференции в Уфе, а также вышла книга под моей и В.С. Малахова редакцией и под грифами Института этнологии и антропологии и Института философии РАН с названием «Мультикультурализм в трансформирующихся обществах». В ней изложены некоторые теоретические и практические подходы к данной проблеме. Нынешний регламент не позволяет мне подробно коснуться  этого вопроса. Но он, я полагаю, заслуживает серьезного обсуждения.


Тишков Валерий Александрович, директор Института этнологии и антропологии РАН.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ