Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Идентичность государства - реалии и перспективы трансформации

Макарычев Андрей Станиславович,
доктор исторических наук, профессор кафедры международных отношений и политологии Нижегородского лингвистического университета.

1. Что, на Ваш взгляд, определяет по преимуществу идентичность современного государства: территория, этнический состав населения, господствующая религия, политическая культура, конституционный строй? Способны ли миграционные процессы в современном мире привести к смене идентичности развитых государств?

Мне представляется весьма спорной сама постановка вопроса, связывающая категории идентичности и государства. Поскольку я воспринимаю идентичность как социокультурный конструкт, а государство – как политико-управленческий институт, то я склонен разводить эти два понятия. Взгляд на политический процесс сквозь призму идентичности, безусловно, возможен, но этот взгляд не может быть государствоцентричным, поскольку идентичности могут взаимодействовать друг с другом лишь в “сетевом” (а не административном) режиме, на принципах децентрализованной (дерегулированной) региональности. В отличие от взаимоотношений между политическими акторами, отношения в области идентичности являются более гибкими и зависящими от культурно-исторического контекста.

С моей точки зрения, об идентичности имеет смысл говорить, прежде всего, применительно к определённым социальным, профессиональным, этно-религиозным и региональным единицам (институтам). Именно на субнациональном уровне, я думаю, в ближайшие годы в России будут происходить наиболее существенные идентификационные трансформации. Я вижу несколько типов регионов РФ с ярко выраженными признаками обладания собственной идентичностью:

а) большинство так называемых “этнических республик” (среди которых лидерство будет принадлежать, очевидно, Татарстану и северокавказским республикам);

б) некоторые приграничные территории, очертания идентичности  которых могут формироваться как на основе включённости в систему трансграничных отношений, так и на основе противопоставления соседним (внешним) территориям (Краснодарский и Приморский края). Именно в этих субъектах федерации миграционные потоки могут стать важным фактором регионального самосознания.

в) ряд русских областей, обладающих сильной исторической памятью (Санкт-Петербург, Нижний Новгород и пр.).

Наиболее яркие проявления региональной идентичности возникают при сочетании нескольких из перечисленных факторов (допустим, Калининградская область, Санкт-Петербург, Карелия). В этом контексте возникает одна проблема. Большинство этнических республик и приграничных территорий вынуждено встраиваться в те или иные идентификационные поля, центры формирования которых находятся за пределами России (примером могут служить модели регионостроительства в Северной и Балтийской Европе, основанные на конструировании общей системы ценностей и лояльностей). Способность российских регионов стать генераторами полюсов идентичности для сопредельных территорий зарубежных стран (даже для традиционно находившихся под сильным российским влиянием — например, для северного Казахстана или Монголии) остаётся под очень большим вопросом.

2. Как Вы полагаете, сменится ли в будущем национальная идентичность цивилизационной идентичностью (согласно концепции С. Хантингтона)? Можно ли ожидать появления на мировой политической сцене новых идентичностей — региональных, конфессиональных и т.д

Да, безусловно, так называемые “национальные” идентичности трансформируются в цивилизационные, в связи с чем возникновение новых типов идентичности становится неизбежным. Эти тенденции, отражающие эпоху позднего модерна или пост-модерна и имеющие под собой конструктивистскую концептуальную основу, накладывают сильный отпечаток и на сами процессы, на терминологию, которая используется в международно-политическом дискурсе. К примеру, вне категорий идентичности невозможно понять суть различия между концептами “Северной” и “Нордической” Европы; или смысл дискуссий о том, является ли пост-советская Прибалтика частью “Балтийской”, “Северной”, или “Центральной” Европы. Различие между финской программой “Северное измерение” и Североевропейской инициативой США тоже станет мало понятным без обращения к категории идентичности.

Идентичность существенно влияет на процессы формирования институциональных структур транс-национальных регионов. Другими словами, в отсутствии общей идентичности многие институты просто не смогли бы возникнуть (например, Арктический Совет, Совет государств Балтийского моря и др.) Такой подход подходит к анализу региональных и международных институтов как продуктов человеческого сознания, следовательно, – обусловленных идентичностью.

Благодаря обращению к категории идентичности мы воспринимаем регионы (как внутренние, так и международные) не столько как территории или административно-управленческие единицы, сколько как социально и интеллектуально конструируемые пространства. Их границы определяются в первую очередь не географическими категориями, а общей идентичностью (“чувством принадлежности”, набором добровольно разделяемых норм и ценностей, приверженностью определённым процедурам).

Дух идентичности хорошо отражается в метафоре “открытой географии” (которая противостоит другой метафоре – “неизбежной географии” ). Идея “открытости” в данном смысловом контексте означает, что “географические маркеры” относительны и зависят от контекста, определяемого динамикой появления новых форм идентичности . Принципиально, что у субъектов региональных отношений всегда есть право выбора: география не является “стальной клеткой”, поскольку географические аффилиации могут быть реинтерпретированы . Регионы, понимаемые как социально-культурные конструкты, могут, если следовать логике Пертти Йонниеми, “встречаться”, “сталкиваться” друг с другом, “представлять свои нарративы”, и т.д.  К примеру, именно так обстоит дело с взаимоотношениями между Балтийским и Нордическим регионами: зона их пересечения может быть названа “Балтийским Севером” , который способен выступать в роли нового пространственно-географического “маркера”. Другой пример – введение в оборот термина “Восточно-балтийский субрегион”, состоящий из трёх бывших республик СССР и имеющий в качестве "смыслового подтекста" попытку дистанцироваться от зоны российского влияния в Балтийском море .

3. Какие черты, по Вашему мнению, определяют идентичность российского государства? Утратив какие свойства или характеристики Россия перестанет быть самой собой? В какой мере российская внутренняя и внешняя политика должна ориентироваться на традиционную идентичность государства?

4. Изменится ли в будущем российская идентичность? Если да, то какие факторы определят ее изменение: либеральные преобразования в политике и экономике, распространение постиндустриального уклада в народном хозяйстве, интеграция с западным миром, увеличение числа выходцев из мусульманских стран и Китая в составе населения России и др.?

3-4. К сожалению, традиционная дипломатия часто оказывается нечувствительной по отношению к субнациональным интересам, выраженным в категориях идентичности, а поэтому не в состоянии ни отразить, ни сформулировать, ни тем более защитить особые позиции отдельных региональных субъектов в процессах современной транс-национальной интеграции. При взаимодействии с многовекторными процессами эпохи пост-модерна, в которых первую скрипку играют не государства и обозначающие сферу их влияния границы, а основанные на идентичности гибкие сетевые институты, дипломатия часто пробуксовывает . Россия часто оказывается дезориентированной в ситуациях, когда идентичность и лояльность носят многоуровневый характер, а соотношение сил и распределение ролей между основными акторами быстро меняются . В результате Россия всё чаще оказывается в роли державы, лишь реагирующей на чьи-то действия и не в полной мере осознающей качественные перемены у своих границ.

Идентичность формируется, прежде всего, на низовом (grass-roots) уровне, в силу чего различные её проявления испытывают трудности в контексте строительства так называемой “властной вертикали”. Именно поэтому Татарстан, Калининградская область и ряд других регионов РФ регулярно генерируют собственные подходы к вопросам взаимодействия с международным сообществом.

Исходя из этого, можно предположить, что понятие “российская идентичность” в будущем станет более разноплановым — одни формы идентичности могут накладываться на другие. При этом ни либерализм, ни пост-индустриализм не окажут нивелирующего воздействия на культурные, языковые, этнические или конфессиональные проявления идентичности; скорее, наоборот, широко понимаемая глобализация усилит самобытность составных частей России и обострит многие линии идентификационных расколов.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ