Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Идентичность государства — реалии и перспективы трансформации

Ашкеров Андрей Юрьевич,
кандидат философских наук, руководитель образовательной программы «Философия политики и властных отношений» философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, научный сотрудник Института философии РАН.

1. Что, на Ваш взгляд, определяет по преимуществу идентичность современного государства: территория, этнический состав населения, господствующая религия, политическая культура, конституционный строй? Способны ли миграционные процессы в современном мире привести к смене идентичности развитых государств?

Самый беглый анализ показывает, что приведенные компоненты являются однопорядковыми лишь с точки зрения предмета, к которому могут быть отнесены, и выступают продуктами некой спонтанной аналитики, целиком связанной с обособлением отдельной характеристики данного предмета. При этом предмет, который в данном случае подвергается «разбору», представляется ясным с самого начала. Речь, конечно же, идет об атрибутах национальной идентичности, точнее, об атрибутах идентичности национального государства.

Вместе с тем, просто поставить указанные атрибуты «на одну доску», исходя из их предметной спецификации, и оценить их значимость в режиме рейтинговой оценки явно не достаточно. Неизмеримо важнее понять, что территориальный, этнический и прочие факторы по-разному участвуют в определении современного государства, иными словами, они разными способами конституируют возможные идентичности государства.

Мы привыкли относиться к национально-государственным образованиям как к инстанциям суверенности, не задаваясь при этом вопросом, что и каким образом делает суверенной саму эту суверенность. Вместе с тем, речь идет именно о том, чтобы увидеть в выделенных факторах способы суверенизации национально-государственных образований. «Факторы» из приведенного в вопросе списка четко делятся на субстанциальные («природные») и институциональные («социальные»): к первым можно отнести территориальную и этническую принадлежность, ко вторым — религию, политическую культуру, право.

Отдать предпочтение первым — значит заявить о том, что разделяешь примордиалистский подход, выделить вторые — значит примкнуть к антипримордиалистам. Однако для того, чтобы понять характер идентичности современного национального государства, намного существеннее увидеть то, что обычно предпочитают не замечать сторонники противопоставления примордиализма и антипримордиализма: наиболее устойчивыми конструктами (именно конструктами!) являются этничность и территориальное расположение, отсылка к которым венчает «натурализацию» тех или иных социокультурных черт.

Именно национальное государство как социальное и культурное явление определяет территорию и этнос в их статусе внешних (иногда даже «трансцендентных») и наиболее важных условий собственного генезиса. В территориальной и этнической принадлежности содержится посыл уникального, в религии, политической культуре, конституционно-правовых нормах — посыл универсального. Однако не стоит думать, будто два этих посыла противостоят друг другу. Напротив, не существует, например, ничего более пространственно замкнутого и этноцентричного, чем современный универсалистский «мультикультурализм». Просто он демонстрирует новый тип этноцентризма и пространственной замкнутости, где они не просто тщательно скрыты, но представлены в диффузной, рассеянной форме.

Эта диффузность, рассеянность, помимо всего прочего, отражает и то, что по отношению к этносу и территории нет более ничего внешнего: то, что ранее отграничивалось как трансцендентное и имманентное, теперь сливается воедино. Иными словами, не существует ничего, что было бы «вовне» по отношению к этносу и территории, поскольку и этнос, и территория никогда еще не детерминировали нашу жизнь настолько «изнутри». Такова формула современного империализма. Последний, конечно же, не кладет предел «западному» национальному государству, не обрекает его на «утрату идентичности», как полагают антипримордиалисты. Напротив, никогда еще национальные государства новоевропейского типа не были объединены более прочными узами имперской коалиции.

Чтобы ответить на вопрос о том, могут ли нанести урон этой системе мигранты, нужно вначале определиться с тем, кто для нее в действительности обладает таким статусом. Разумеется, это не любой переселенец, а лишь то лицо, которое выступает в данном случае по-настоящему «чужим». Определяющим условием для превращения в «чужака» является вовсе не страна, где родился и/или жил переселенец и не его принадлежность к тому или иному этносу. Главную роль здесь играет иное отношение к собственному этнотерриториальному происхождению.

Данное отношение выступает альтернативой растворению детерминант этнической и территориальной принадлежности в массиве социокультурных черт, поскольку это растворение и обеспечивает возможность диффузного (рассеянного) империализма. Этнос и территория (от имени которых вершится противодействие описанной процедуре) становятся, в конечном счете, орудиями антиглобалистского сопротивления вестернизаторской унификации. Однако именно в таком качестве они также предстают как своеобразные «онтологические конструкты», само использование которых указывает на предельность столкновения различных способов социального существования.

2. Как Вы полагаете, сменится ли в будущем национальная идентичность цивилизационной идентичностью (согласно концепции С. Хантингтона)? Можно ли ожидать появления на мировой политической сцене новых идентичностей региональных, конфессиональных и т.д.?

Во-первых, цивилизационная идентичность, по Самюэлю Хантингтону, и есть прежде всего эффект конфессиональной идентичности. Поэтому два этих вопроса фактически совпадают. Во-вторых, что может означать в данном случае сами слова «сменится» (из первого вопроса) и «появление» (из второго вопроса)?

Это бы мне и хотелось бы обсудить с самого начала.

Мне кажется, в ситуации господства электронных масс-медиа мы слишком привыкли рассуждать об идентичности так, как будто речь идет о перчатках, которые можно то снять, то снова надеть на руку. Если идентичность и обсуждается (а серьезных обсуждений вовсе не так уж много), то лишь как то, что подвергается трансформации, модифицируется, или и вовсе «идет на слом». При этом опять-таки «позитивным» в любой идентичности задним числом признается то, что в ней может быть названо новым, современным. То есть то, что выступает в ней в роли примеси, свидетельствует о ее «нечистоте».

Вместе с тем, любая идентичность есть прежде всего сумма константных характеристик, которые являются одновременно и наиболее фундаментальными, и наиболее четкими, и наиболее «выкристаллизованными». Отсюда следует, что идентичность (если это действительно идентичность) утверждается посредством элиминирования примесей как чего-то поверхностного, в буквальном смысле наносного. Можно сказать, что идентичность — это производимый идеальный тип.

Это идеальный тип, абстракция, которая существует не только в сознании — не важно индивидуальном или коллективном — но и в реальности: определяя ее контуры, задавая систему координат ее существования. Разумеется, сами процедуры утверждения идентичности или, если угодно, сама идентичность как процесс — все это не может не содержать каких-то «добавок»: не было бы этих «добавок» — не было бы и ее конституирования. Однако манифестация идентичности — а именно манифестация является основополагающей формой ее обозначения — не может осуществляться иначе, как в рамках сокрытия, утаивания, в рамках жеста, который как бы перечеркивает само их наличие. Поэтому в предъявлении идентичности всегда заключен момент ретроактивности: она всегда выражается в форме «данности», в форме «сущего» и т.д.

Когда мы ставим вопрос об идентичности в перспективе обсуждения ее видоизменения (не имеет значения, символизирует ли оно специфический «кризис» или, напротив, выступает свидетельством зарождения «чего-то нового») мы рискуем обнаружить только то, что парадоксальным образом присутствует в ней лишь будучи исключаемым или исключенным. Однако проанализировать изменения, которые происходят с идентичностью, можно только поняв, что сама она воплощает собой устойчивый механизм социального воспроизводства.

Понять это применительно к некой «культуре» или к некоему обществу можно, в свою очередь, только увидев, каким образом и благодаря чему они могут воспроизводиться. Иначе говоря, исследовав, какой тип воспроизводственных процессов поддерживает, говоря поэтическим языком, горизонт их реальности. Тип воспроизводственных процессов непосредственно связан с доминирование определенной разновидности общественных отношений — доминировать может «политика», «религия», «экономика». Это, в свою очередь, открывает новые возможности для формационной аналитики, которая не сводится более к анализу в категориях «базиса» и «надстройки».

Возвращаясь к С. Хантингтону, можно сказать, что если мы столкнемся с каким-то новым всемирно-историческим конфликтом — всемирно-историческим конфликтом эпохи глобализации — то этот конфликт правильно было бы назвать не «столкновением цивилизаций», а столкновением формаций. Уже сейчас ясно, что этот конфликт будет сопряжен с террористическими вылазками и дает о себе знать именно в террористической угрозе со стороны религиозно-фундаменталистских сообществ и групп, отличных от наших, экономикоцентристских обществ. Недавний захват заложников в Москве — ужасное тому подтверждение.

3. Какие черты, по Вашему мнению, определяют идентичность российского государства? Утратив какие свойства или характеристики Россия перестанет быть самой собой? В какой мере российская внутренняя и внешняя политика должна ориентироваться на традиционную идентичность государства?

Вопросы об идентичности российского государства нескончаемы. Со всех сторон доносится: что есть Россия? чем она должна быть? какой она была? Все эти вопросы укладываются, как правило, в прокрустово ложе парадигмы «возрождения потерянной страны». Соответственно, и обсуждение российской идентичности происходит под знаком кризиса или утраты последней.

Неявно, имплицитно предполагается, что нечто утрачено, и утрачено необратимо.

Более того, чем больше вопросов, тем больше нагнетание чувства утраты, тем больше «программируется» кризис. Сколь бы оптимистическими не были все звучащие вокруг комментарии, они оставляют после себя лишь ощущение посмертного слова.

Предпосылка подобного положения дел заключается в том, что по чисто историческим причинам чрезвычайно затруднительно воспринять идентичность современного российского государства как «сущность» или «данность».

Назвать эти исторические причины довольно просто: Россия выступает не чем иным, как «останками» почивших в бозе Советского Союза, императорской России и (даже!) Московской Руси, Киевской Руси и т. д., которые обрели в границах бывшего РСФСР возможность того, что Ж. Бодрийяр называет «посмертным существованием».

Воспринять указанные останки как нечто «данное» или «сущее» — значит смириться с тем, что любая апелляция к идентичности России будет хотя бы отчасти сопряжена с панихидой (а поминальным словом может запросто отозваться и самый восторженный панегирик). Если Россия и стоит перед каким-то «вызовом» (а разговоров об этом «вызове» нисколько не меньше, чем разговоров о ее идентичности), то он, несомненно, заключается в том, чтобы перестать себя хоронить.

Но именно это и составляет самую главную проблему.

Идентичность является тем, что менее всего должно ставиться под вопрос, дискутироваться и обсуждаться. Таково, если угодно, условие ее сохранности.

Любой спор по поводу идентичности того или иного государства внутри самого этого государственного образования, как правило, представляет собой не более чем сопоставление комментариев к сумме «сущностных» характеристик и «данных» фактов. Можно по-разному истолковывать их статус, можно применять в ходе интерпретации самые разные контрметафизические и контрпозитивистские стратегии (как, например, это делается во Франции по крайней мере со времен Ф. Броделя), однако само отношение к чертам идентичности как к константам останется неизменным.

В нашем случае данный подход, как уже было сказано, с неизбежностью оборачивается поминальной молитвой.

Что же при таком раскладе остается и как следует поступать?

Существует довольно простое и, вместе с тем, правильное решение. Необходимо отнестись к идентичности не как к тому, что дается и/или существует, но как к тому, что изобретается. Иными словами, необходимо отнестись к идентичности как к проекту. Причем проекту, предполагающему, что предметом особого «онтологического» конструирования является само социальное и культурное бытие России.

4. Изменится ли в будущем российская идентичность? Если да, то какие факторы определят ее изменение: либеральные преобразования в политике и экономике, распространение постиндустриального уклада в народном хозяйстве, интеграция с западным миром, увеличение числа выходцев из мусульманских стран и Китая в составе населения России и др.?

Здесь стоит высказаться в форме парадокса, который продолжал бы рассуждения, связанные с ответом на предыдущий вопрос. Российская идентичность изменится, если определяющей для нашего существования будет признана сама изменчивость. Разумеется, это не вопрос выстраивания иерархии факторов, влияющих на грядущие преобразования: либерализация, постиндустриализм, мусульмане и прочее здесь совершенно не причем. Важно понять другое: с помощью какого проекта изменения будут утверждены как принцип, характеризующий наше существование. Иными словами, нужен проект, который практически доказал бы что именно проективность как составляет «сущностный» и/или «фактический» аспект нашей идентичности.

Иными словами, нужно отнестись к Киевской Руси, к монгольской Руси, к России Ивана Грозного, к России Петра и к Советской России не как к альтернативным «наследствам», которые мы утратили и надеемся (или не надеемся) вновь обрести, но как к равноправным и отчасти взаимодополняющим подтверждениям такой проективности. Нет нужды говорить о том, что для этого в качестве проекта должны рассматриваться не только дела наших предшественников, в проект должно быть превращено наше настоящее и будущее. В противном случае, что бы ни менялось, не изменится абсолютно ничего.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ