Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Иммиграция: новая проблема нового столетия

Владислав Иноземцев

Исторический очерк

“Миграция выступает центральной проблемой нашего времени,
[поскольку] факторы, позволявшие ассимилировать прежние
волны иммиграции — в середине XIX столетия и в канун Первой
мировой войны, — сегодня уже не действуют”.
С.Хантингтон, "International Herald Tribune", 2 февраля 2001 года

ВСЮ ИСТОРИЮ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА без особых натяжек можно рассматривать с точки зрения непрерывной миграции различных племен и народов. В одни эпохи миграция была не очень значимым, зато в другие — важнейшим фактором изменения облика цивилизации. Анализ миграционных процессов позволяет выделить два их типа, характерных прежде всего для прошлых времен.

С одной стороны, миграция всегда оказывалась следствием внешней экспансии зрелых социальных систем, характеризовавшихся сложившейся структурой и присущим ей комплексом социальных связей и отношений. Масштабы этого типа миграции на протяжении столетий росли: экспансия Египта в Переднюю Азию; Ассирии, а затем и Персии в Финикию, Закавказье, Малую Азию и далее в Грецию; ответное вторжение эллинов и македонцев в Азию и Северную Африку; становление Римской империи и масштабная миграция латинян в ее периферийные районы; выплеснувшиеся из своих границ армии арабов, остановленные лишь в Южной Франции; и, наконец, начавшаяся в XV-XVI веках колонизация европейцами Америки, Австралии и отдельных районов Азии — этот ряд наглядно показывает, что миграция, порождавшаяся расширением тех или иных империй, вплоть до начала ХХ века становилась все более значимым фактором социальных и политических трансформаций.

С другой стороны, нередко миграцию порождала и хаотическая эволюция кочевых племен и народностей, социальные структуры и политическая система которых находились в стадии зарождения. Роль этих миграционных потоков также нельзя недооценивать; в то же время с развитием все более совершенных политических форм она постепенно снижалась: если в древнем мире покорение Египта гиксосами или неоднократные волны миграции, прокатывавшиеся по Индийскому субконтиненту, не говоря уже о постоянных вторжениях кочевников в Китай, были явлениями, вполне обычными, то «великое переселение народов» в IV–VI веках н.э. и монгольское нашествие в XII столетии стали практически последними примерами движений подобного рода в границах Евразии. В отличие от первого типа миграционных процессов, они не сопровождались распространением и закреплением новых социальных порядков; переселенцы или захватчики, даже приносившие с собой некоторые традиции, теряли связь с прежней родиной и, как правило, ассимилировались коренными жителями «покоренных» территорий.

Между тем на протяжении XIX и ХХ веков формы миграционных процессов претерпели масштабную, если не сказать — беспрецедентную, модификацию — прежние два их типа уступили место качественно новым видам миграции.

СТАНОВЛЕНИЕ НОВОЙ СТАДИИ развития миграционных процессов совпало — и отнюдь не случайно — с периодом формирования в Европе первых элементов гражданского общества (civil society) и национального государства, которое правильнее было бы называть нацией-государством (nation-state, État-nation). Становление гражданского общества утверждало принцип личной свободы, и вопрос о смене места жительства решался отныне каждым человеком на основе его собственных предпочтений; образование наций-государств, не в последнюю очередь вызванное выстраданным стремлением добиться прекращения религиозных войн, усилило экономические мотивы миграции, в конечном счете сделав их наиболее существенными. И становление гражданского общества в Европе, и образование национальных государств определили границы отдельных стран континента, а также утвердили принципы гражданства; вслед за этим и появились сами понятия эмиграции и иммиграции, столь хорошо известные нам сегодня.

К концу эпохи религиозных войн, вызвавших в Европе опустоше­ние, сравнимое лишь с последствиями эпидемии чумы в XIV веке[1], миграция на континенте пре­вратилась из спорадического передвижения людей в поисках сезонной работы или эпизодов бегства от войн и религиозных преследований в устойчивый и постоянный процесс. Многие европейские правительства в XVII-XVIII веках приветствовали иммиграцию и даже стремились предоставить иммигрантам некоторые привилегии, хотя и не всегда могли защитить их от воз­никавших то тут, то там вспышек насилия. При этом, однако, большинство мигрантов не покидало пределов Европы; освоение первых колоний в Америке и Азии оставалось делом государства, и бóльшая часть европейцев в этих регионах была вовлечена либо в военные операции против коренного населения, либо в поддержание торговых связей Старого и Нового Света[2]. Как отмечают историки, «на протяжении дол­гих трех столетий после открытия американских колоний туда направлялись лишь немногочисленные поселенцы»[3]; именно это вызвало потребность в насильственном перемещении в новые пределы рабочей силы, «счастливо» обнаруженной в Африке: если в XVI веке в Америку было доставлено около 900 тыс. африканских невольников, то в XVII веке — 3,75 млн., а в XVIII-м — около 8 млн.[4] Не вызывает, на наш взгляд, сомнений и достаточно тесная связь между запретом работорговли в 1815 г. и последовавшим за этим рез­ким ростом притока европейских иммигрантов в американские колонии.

Хорошо известно, что первые значительные переселения европейцев в Северную Америку были вызваны религиозными и политическими гоне­ниями в Европе: сначала во Франции, где в 1675 г. Людовик XIV отменил Нантский эдикт 1592 г., а затем в Шотландии и Ирландии, где обострились противоречия между местным населением и англичанами[5]. Однако к началу XIX века, когда масштабы иммиграции стали определять облик Соединенных Штатов, ставших к тому времени независимыми, «иммигранты чаще всего руководствовались экономическими мотивами, а за­кономерности развития рынка труда гораздо лучше объясняли динамику иммиграции, нежели проблемы, обусловленные войнами или политическими конфликтами»[6]. Проведенные экономистами и ис­ториками детальные расчеты показывают, что к середине XIX столетия величина средней заработной платы в большинстве стран Европы составляла от 35 до 55% тех доходов, на которые переселенцы могли надеяться в США[7]; при этом, разумеется, многих привлекали и политические принципы американского общества, утверждавшего идеи свободы и равенства. Несмотря на то, что основатели Соединенных Штатов не стремились к росту численности переселенцев (еще Дж.Вашингтон отмечал в своих письмах: «Я не расположен пригла­шать иммигрантов; хотя у нас и нет никаких законодательных актов, препятствую­щих их прибытию, я целиком и полностью выступаю против этого»), все новые и но­вые тысячи европейцев, ищущих свободы, прибывали за океан; характерно, что подавляющее большинство из них — не менее 85% — обосновывалось в северных шта­тах, и лишь немногие селились на юге, где процветало рабовладение[8]. К середине XIX века европейская иммиграция в США, самый масштабный из известных Новому вре­мени миграционных процессов, стала одной из определяющих примет времени.

МАСШТАБЫ ЭМИГРАЦИИ ИЗ ЕВРОПЫ на протяжении второй половины XIX и пер­вой трети ХХ века трудно определить с достаточной точностью. Обычно исследователи начинают свои расчеты с середины 40-х годов XIX столетия, когда в большинстве европейских стран был установлен относительно строгий учет эмигрантов. Согласно различным данным, с 1846 по 1924 г. только крупнейшие го­су­дарства Европы — Великобританию, Италию, Ав­стро-Венгрию, Германию, Португалию, Ис­панию и Швецию — в поисках лучшей доли покинули по меньшей мере 43 млн. человек, причем более 75% из них перебрались в Соединенные Штаты[9]. Демографические потери Швеции за данный период оцениваются в 22%, а в Великобритании — в 41% населения[10]. Если рассматривать более продолжительный период, с 1846 по 1939 г., эксперты приходят к выводу, что в целом европейский континент покинуло за эти годы не менее 60 млн. человек, из них в США осели 38 млн., что составляет около ⅔ всех им­ми­грантов[11]. Катастрофический отток населения из европейских стран можно, на наш взгляд, рассматривать в качестве одной из самых существенных причин последо­вавшего в ХХ веке экономического отставания Европы от Соединенных Штатов[12].

В самих США иммиграция породила бурный хозяйственный рост. Уже к середине XIX столетия в стране существовали бо­ль­шие сообщества ирландцев, шотландцев, французов, немцев, итальянцев, испанцев и даже скандинавов, в глазах которых «Америка, при сра­в­нении с собственной страной, выглядела замечательно, [вследствие чего] всякий иммигрант, принявший реше­ние стать америка­нцем, очень быстро преисполнялся чувством патриотизма»[13]. Логично было бы предположить, что приток новых граждан не должен был нарушать сложившейся в Соединенных Штатах культурной среды. Однако даже несмотря на то, что от 84,9 до 97,5% иммигрантов, прибывших в США с 1846 по 1939 г., происходили из Европы[14], а в число десяти стран, поставлявших наибольшее количество переселенцев, помимо европейских государств, входили лишь Канада и Мексика[15], многие американцы к началу ХХ столетия стали с опаской относиться к складывающимся тенденциям.

Во-первых, сами по себе масштабы иммиграции начали казаться угрожающими. Среднее количество приезжающих в течение года выросло с 14 тыс. человек в 20-е годы XIX века до 260 тыс. человек в 50-е годы и достигло за 1905-1910 гг. 1 млн. человек в год — показателя, не превзойденного вплоть до 90-х годов ХХ столетия[16]. С 1880 по 1920 г. доля американцев, родившихся за пределами страны, колебалась вблизи рекордных значений — от 13,1 до 14,7% общего населения Со­еди­нен­ных Штатов[17]. В эти го­ды даже без учета их прямых пото­мков иммигранты обеспечивали более 40% при­роста населения США[18]. К 1910 г. около 75% жителей Нью-Йорка, Чикаго, Кливленда и Бостона были иммигрантами или их потомками в первом поколении[19]. Во-вто­рых, появились признаки изменения региональной принадлежности иммиг­ран­тов: если в 1821-1890 гг. 82% прибывавших происходили из Западной Европы, и лишь 8% — из стран Центральной, Южной и Восточной Европы, то в 1891-1920 гг. это соотношение составляло уже 25 к 64[20]. Начиная с 900-х годов усилилась и иммиграция из азиатских стран, нараставшая по мере освоения тихоокеанского побережья Америки, что ставило под угрозу идентичность США как страны с преимуще­с­твенно белым протестантским населением англо-саксонского происхождения.

Результатом стало ограничение иммиграции. Сначала принятый Конгрессом в 1882 г. закон (т.н. ChineseExclusion Act) запретил легальный въезд на постоянное жительство в США иммигрантам китайского происхождения, затем закон о правилах иммиграции ( ImmigrationAct) 1917 г. распространил это ограничение практически на всех вы­ходцев из азиатских стран, а закон 1921 г. ввел временные квоты на въезд из большинства европейских стран, которые всего три года спустя, в 1924 г., были значительно снижены и с тех пор приняли постоянный характер[21]. Все эти меры стали провозвестниками качественно нового этапа аме­риканской иммиграционной политики, продолжавшегося до 70-х годов; отличия это­го этапа от предшествую­щего были разительными: так, если за 1901-1910 гг. в США прибыли 8,8 млн. иммигрантов (что составляло в год 104 человека на 10 тыс. прожи­вавших в стране), то в 1931-1940 гг. эти показатели упали до 528 тыс. человек (или до 4 человек на 10 тыс. жи­телей)[22].

Изменения в политике американских властей были определены законом Маккар­рена-Уолтера от 1952 г., вновь предоставившим квоты азиатским странам, и под­тверждены законом Харта-Селлера 1965 г., закрепившим отказ от принципа квотирования и сделавшим акцент на квалификации рабочей силы, а также на гумани­тарных соображениях — таких, как воссоединение семей, предоставление политического убежища и за­щита беже­н­цев. Эти меры привели к двум следствиям: во-первых, доля инженерно-технических работников среди иммигрантов выросла с 1% в 900-е до почти 25% в 60-е годы; во-вторых, число прибывающих из европейских стран сократилось, а из стран «третьего» мира — резко выросло[23]. Если в 50-е годы на Европу приходилось около 60% легальных иммигрантов, то к началу 80-х эта доля сократилась до 5%[24]. Основными поставщиками иммигрантов стали Латинская Америка и страны Карибского бассейна; на втором месте расположи­лись государства Азии[25]. В середине 90-х среди 10 стран, выходцы из которых со­ставляли наибольшую долю им­мигрантов, уже не было ни одной европейской страны; среди них не было также и ни одного государс­тва, имевшего продолжительную демократическую традицию[26].

К концу 80-х годов стало очевидно, что новый подход не привел к ожидаемым результатам. Масштабы иммиграции выросли: так, в 1995-1999 гг. она обеспечивала 36,2% при­роста населения США[27], что было близко к показателям конца XIX — начала XX веков. При этом, однако, экономические мотивы, лежавшие в основе иммиграции, неизбежно обусловливали приток переселенцев прежде всего из стран с низким уровнем жизни (сегодня ВНП на душу населения составляет в Мексике 30% аме­риканского, а в большинстве стран Азии и Карибского бассейна не превосходит 15-20%[28]), где нет и не может быть широкого слоя профессионалов; поэтому не приходится удивляться, что к середине 90-х годов подавляющее большинство прибывающих было представле­но низкоквали­фицированными или вообще неквалифицирован­ными работниками[29]. Более того; возникли и новые проблемы, обусловленные отчужденностью иммигрантов от остальных граждан. Около 27% иммигрантов, прибыв­ших в США в 90-е годы, вообще не знали английского языка[30]; поэтому вполне объяснимы тенденции к фор­мированию автономных этнонациональных сообществ, особенно значительных в таких кру­п­ных городах, как Лос-Анджелес и Нью-Йорк[31]. Согласно официальным данным,  в 2000 г. «среднестатистический» белый американец проживал в районе, 83% жителей которого составляли белые; «среднестатистический» представитель национальных меньшинств — в районе, на 77% на­селенном такими же, как и он, представителями меньшинств[32]. При этом к концу 2000 г. в населении 7 из 12 крупнейших городс­ких агломераций Соединенных Штатов — Нью-Йор­ка, Лос-Анд­желеса, Чикаго, Хьюстона, Фи­ладельфии, Сан-Франциско и Вашингтона — белых граж­дан было менее половины (на 30,8–49,6%)[33]. Имми­гранты, составляющие ныне 9,5% жителей США[34], используют поч­ти вдвое бо­ль­ше социальных пособий, чем коренные американцы, будучи (и это отмечается все чаще) ответственны за четверть всех совер­шаемых на территории страны преступлений[35].

НЕ СЛЕДУЕТ, ОДНАКО, ПОЛАГАТЬ, что Соединенные Штаты являются сегодня единственной страной или регионом, социальный облик которого радикально меня­ется под воздействием нарастающей иммиграции. Из развитых стран ее последствий не испы­тывает, пожалуй, только Япония, где доля представителей иных национальностей не превосходит 0,6% населения[36]. В последние годы порождаемые иммиграцией проблемы остро ощущаются в Европе, традиционно служившей источ­ни­ком, а не мишенью, эмиграционных потоков. Сложность европейской ситуации обус­ловлена, с одной стороны, ее близостью к очагам перенаселенности на Ближ­нем Востоке и в Северной Африке, сочетающейся с беспрецедентным разрывом в благосостоянии ев­ропейцев и населения сопредельных государств (ВНП на душу населения в Северной Африке составляет 8-16%[37], а в Восточной Европе — 9-40%[38] общеевропейского пока­зателя), и, с другой стороны, тем, что в отличие от американской, европейская идентичность традиционно основывается прежде всего на исторической общности судеб, а не на приверже­нности определенным идеалам. Последнее обстоятельство существенно ограничивает возмо­жности формирования в Европе общества, способного разделять ценности мультикультура­лизма.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ развития иммиграции в европейские страны весьма сходны с американскими, с той лишь разницей, что активному притоку переселенцев из стран «третьего» мира, начавшемуся в 50-е годы, не предшествовал период ассимиляции представителей национальных групп, культурно, исторически и религиозно близких западноевро­пе­й­цам, что было характерно для Соединенных Штатов на ру­беже XIX и XX столетий (вряд ли найдется достаточно сходства между ситуацией в Америке и значительной, но сошедшей на нет уже к концу 80-х годов волной миграции из стран Южной Европы во Францию, Германию и страны Бенилюкса[39]). Быстрый рост иммиграции в Европу был обусловлен прежде всего распадом колониальных импе­рий и неопределенностью статуса граждан новых независимых государств (так, например, алжирцы, родившиеся до получения страной независимости, de jure являлись подданными Франции и могли свободно пересекать границы метропо­лии[40]), а также экономической миграцией из стран Восточной Европы и Ближнего Востока. Кроме того, в 60-е и 70-е годы европейцы, испытывавшие замет­ную нехватку рабочих рук, не противодействовали растущей иммиграции[41]. Можно даже утверждать, что привлечение иностранных рабочих в этот период было логическим продолжением политики поощрения мобильности рабо­чей силы, инициированной принятыми в 60-е годы решениями о праве граждан любой из стран Европейского экономического сообщества работать в других входящих в Со­об­щество государствах[42]. Однако это имело те же последствия, что и либерализация иммиграционной политики в Соединенных Штатах в 60-е годы: если первоначально доля представителей иммигрантских групп в совокупной рабочей силе европейских стран превышала их долю в общей численности населения[43], то по мере старения первых переселенцев и роста числа детей и иждивен­цев в их семьях положение изменилось. К середине 90-х годов в 8 из 12 стран Европейского Союза доля иммигрантов, активно вовлеченных в производительную дея­те­льность, не достигала и 50%; европейцы выну­ждены были с сожалением кон­ста­тировать: «Мы звали работников, но вместо них приехали люди»[44]. Хотя так же, как и в США, в Европе иммигранты получают ме­ньшую заработную плату, чем коренное население (в среднем от 55 до 70% за выполнение аналогичной работы[45]), безработица среди них вдвое превосходит средний ее уровень в стране пребывания[46]; как следствие, иммигранты в бóльшей сте­пени зависят от социальных пособий и выплат, что усиливает негативное к ним отношение.

К началу 90-х годов масштабы иммиграции в страны Европейского Союза оказались сопоставимы с показателями Соединенных Штатов: доля лиц, родившихся за пределами соответствующей страны, в населении ведущих государств ЕС — Германии, Великобритании, Франции, Голландии, Бе­льгии и Австрии — достигла 8-11% (максимальный показатель для Люксем­бурга составляет 34%, ми­нимальные — для Ис­пании, Финляндии, Португалии и Италии — 1,3%, 1,4%, 1,7% и 2,0%, соответствен­но)[47]. Доля иммигрантов в экономически активном населении варьирует между 0,9% в Италии, 1,0% в Ис­пании и Финляндии, 1,3% в Португалии до 8,6% в Германии, и 9,9% в Австрии[48]. Вместе с тем следует учитывать, что в значительной степени иммиг­рантское население каждого из европейских государств состоит из граждан других стран ЕС, которые после принятия Маастрихтского договора de jure являются гражданами Европейского Союза (по состоянию на 1993 г. их «вклад» в иммиграционные потоки достигал в отдельных европейских странах 40%[49]). С учетом этого обстоятельства, 40,8% иностранцев в экономически активном населении Люксем­бурга превращаются в 4,0%, а средний показатель для ЕС составляет 2,9%, не превышая в Испании, Финляндии, Португалии, Италии и Ирландии 1%[50].

Между тем в этих цифрах, которые в США могли бы считаться более чем приемлемыми, находят отражение процессы, ставшие серьезным испытанием для стран Европы. Начиная с середины 80-х годов, в европейском общественном мнении складывалось желание сократить поток иммигрантов. Оно обусловливалось трудностями ассимиляции иммигрантов в европейскую культурную среду (в Европе они живут еще более обособленными сообществами, чем в США, и новые иммигранты направляются в те регионы, где численность их соотечественников и без того весьма велика: так, например, до 80% всех турков, живущих в ЕС, и 76% выходцев из бывшей Югославии проживают в Германии, тогда как 86% тунис­цев и по 61% марокканцев и алжирцев — во Франции[51]). Это порождает националистические и шовинистические настроения среди самих европейцев. Наиболее острой проб­лемой становится распространение ис­ла­ма, к которому сложилось ве­сь­ма настороженное отношение, усугубляющееся тем, что мусульманское население в одних лишь Франции, Германии и Великобритании пре­вышает 10 млн. человек[52], количество же мечетей и молельных домов выросло в Германии с 3 в 1969 г. до 1,5 тыс. в середине 90-х[53].

 

В конце 80-х годов европейские правительства начали ужесточать иммиграци­онную политику. В результате за 1991–1993 гг. приток иммигрантов из-за пределов 15 стран ЕС сократился вдвое, с 1,5 млн. до 790 тыс. человек в год[54], и достиг 680 тыс. человек в 2000 г.[55]; количес­тво лиц, добившихся разрешения на проживание в странах ЕС в качестве беженцев, снизилось на протяжении 90-х годов в 4 раза[56]. Реализуя принципы Маастрихтского договора, влас­ти европейских государств предприняли решительные меры, направленные на сокращение мас­шта­бов нелегальной иммиграции; сегодня общепризнанно, что жизнь нелега­льных переселенцев в Европе намного сложнее, чем в Соединенных Штатах[57]. И хотя в 90-е годы за счет  жестких ограничений на пути иммиграции в Европейский Союз были получены ощутимые результаты (со­­гласно последним данным, в 2000 г. в ЕС прибыло лишь 20 человек на 10 тыс. проживавших в странах Союза[58], тогда как в США в среднем за 90-е годы этот показатель составлял 36 человек[59]), европейские лидеры, как показала встреча глав госуда­рств и правительств стран ЕС в Севилье летом 2002 г., продолжают считать совершенствование методов контроля над иммиграцией одной из приоритетных задач.

И это понятно: хотя система социального обе­спечения, поддерживающая приемлемый уровень жизни переселенцев, препятствует их откровенной маргинализации[60]; хотя процессы европейской интеграции, особенно в тех формах, которые они обрели после подписания Маастрихтского договора, серьезно расширяют политические права миг­рантов[61]; хотя все это создает ситуацию, немыслимую в американских, например, условиях, когда легальные иностранные рабочие не слишком стремя­тся получить гражданство стран ЕС[62] — несмотря на все это, обеспечить устойчивое интегрирование иммигран­тов в европейские общества оказалось невозможно.

ПРЕДСТАВЛЕННАЯ КАРТИНА дает основание констатировать существенное отличие Европы от Соединенных Штатов в отношении к современным проблемам миграции. США сформировались как союз свободных людей, предназначенный для достижения определен­­ной цели; напротив, европейские нации-государства сложи­лись на базе исторической традиции, основанной к общности происхождения и территории. Американская культура открыта для встраивания в нее новых элементов; европейцы, напротив, дорожат каждым элементом своей культуры и стремятся к сохранению ее ори­гинальности. Радикальное ограничение иммиграции, сколь бы рациональным ни выглядело его обоснование, противоречит универсалистской американской идеологии; евро­пейцы же «никогда не считали себя принадлежащими к иммигрантским странам, как это свойственно американцам», поэтому они не скованы подобными ограничениями. В то же время европейские политики долгое время «опасались критики слева и справа [и] не осмеливались публично обсуждать плюсы и минусы иммиграции»[63]. Если в США вокруг этой проблемы идут интенсивные (возможно, даже излишне интенсивные — по словам Д. Д’Сузы, он «неоднократно удивля­лся тому, как много разговоров о расизме ему приходилось слышать, и как мало его проявлений отмечал он в реальной жизни»[64] — дискуссии), то в Европе эта исключительно важная проблема недопустимо долго зама­чивалась.

Результаты известны. Рубеж столетий отмечен небывалым взлетом популярности ультраправых партий во многих европейских странах. С 1995 по 2001 г. резко возросла доля из­бирателей, поддержавших эти партии на общенациональных выборах (так, в Дании Датс­кая на­родная партия получила в 2001 г. почти 14% голосов против 10,5% в 1998-м; в Бельгии Фламандский блок собрал в 1999 г. 16% голосов против 14% в 1995-м; в Швейцарии Швейцарская народная партия обеспечила себе в 1999 г. поддержку 22% из­бирателей против 16% в 1995-м; наиболее громким, разумеется, стал успех Партии свободы в Австрии, собравшей в 1999 г. 27% голосов и проведшей своих представителей в правительство страны[65]). 2002-й год при­нес осо­бенно приме­чательные «неожиданности»: в конце ап­реля на президентских выборах во Франции лидер Национального фронта Ж.-М. Ле Пен, чья поддержка со стороны избирателей устойчиво росла на протяжении всех последних лет — с 3,4% в начале 80-х годов до 15% в 1995-м, — получил 16,9% голосов, опередив одного из фаворитов президентской гонки, действовавшего премьер-министра, социалиста Л. Жоспена, и вышел во второй тур выборов[66]. Лишь стихийное объединение левых и центристских сил помешало дальнейшим успехам Ж.-М. Ле Пена, потерпевшего во втором туре сокрушите­льное поражение от Ж.Ширака. В тот же период в Нидерландах консервативный блок П.Фор­тай­на (жестоко убитого 6 мая 2002 г. менее чем за неделю до всеобщих выборов), выс­тупавший с программой, включавшей в себя требования насильственной интеграции иммигрантов в европейскую среду, прек­ра­щения практики принятия беженцев и предоставления политического убежища гражданам других стран, победил в ряде ключевых регионов страны и сформировал вторую по численности депутатскую фракцию в парламенте[67]. Это событие померкло на фоне успеха Ши­ра­ка; мы полагаем, однако, что эйфория по поводу поражения Ле Пена неуместна, так как основания для дальнейшего роста влияния националистических сил в Европе отнюдь не исчезли, а готовность демократических сил открыто обсуждать существующие проблемы не стала большей.

* * *

ЧТО ЖЕ СЛЕДУЕТ из этого беглого взгляда на историю миграционных процессов? Мы полагаем, она свидетельствует о том, что в новом столетии Западу придется столкнуться с опасным вызовом, порожденным мас­штабной иммиграцией из стран «третьего» мира. Исторические условия, в которых этот вызов становится реальностью, весьма специфичны.

Во-первых, современный Запад уже не способен к тем формам внешней экспансии, которые были освоены им в предшествующие исторические периоды. С от­казом от сохранения (именно отказом от сохранения, а не распадом) европейских колониаль­ных империй угасла тенденция к массовой эмиграции из развитых стран в направлении «третьего» мира. Важный урок истории заключается в том, что западные социальные порядки не были установлены ни в одной стране, где выходцы из Европы не составили устойчивого большинства населения[68]; они укоренились лишь в тех регионах, которые А.Мэддисон, один из самых оригинальных историков экономики, удачно назвал «пасынками» западной цивилизации (Western offshoots)[69]. Та­ким образом, первый из названных в начале статьи типов миграции представляется исчерпавшим свои возможности.

Во-вторых, миграция с периферии к центру, столь хорошо известная прошлым историческим эпохам, обусловливается теперь осознанным индивидуальным выбором каждого переселенца. Жизнь в условиях чуждой среды он воспринимает как выжива­ние; в этих условиях обе стороны — и мигранты, и коренное население — неизбежно стремятся скорее сохранять собственные традиций, чем усваивать чужие. Таким обра­зом, исчерпывается потенциал и второго типа миграционных процессов.

Следствием становится сегментация западного общества, чреватая его нарастающей неустойчивостью. Жертвы, понесенные народами Европы в борьбе за форми­рова­ние наций-государств как стабильной фор­мы, пре­одолевающей груп­­повой прин­цип организации общества, могут в современных условиях оказаться если не напрасными, то, по крайней мере, не вполне оправданными. Сегментированные общества весьма распространены сегодня, но при всем желании их трудно счесть прогрессивными. И если Запад смирится с идеями мультикультурализма, это, на наш взгляд, будет означать начало упадка современных запад­ных обществ.

Сегодня проявления мультикультурализма нередко воспринимаются как одно из свидетельств прогрессирующей глобализации. США, провозгласившие себя нацией, «определяемой приверженностью принципам… свободы и равенства, и имеющей правительство, которое выражает волю граждан», считают, что привносимое иммиграци­ей культурное многообразие способствует их прогрессу[70]. Тем самым Америка отвергла выстраданное Европой понимание то­го, что «любое сообщество… имеет по­л­ное право определять условия, на которых оно готово принимать иммигрантов, как и право отдавать предпочтение собственным культурным традициям, ценностям и стереотипам»[71]. Проблема иммиграции столь важна сегодня именно потому, что в ней заключен гораздо более масштабный вопрос соотношения изменчивости и преемственности, вопрос о том, в какой мере допустимо пренебрегать одним в пользу другого. Он, конечно, всегда занимал философов и социологов; поэтому в следующей части статьи мы обратимся к методологическим аспектам проблемы иммиграции.

Методологические аспекты

“До тех пор, пока ведущие либеральные демократии —
такие, как США и страны Европы — будут испытывать нужду
в поставляемой извне дешевой рабочей силе,
будет продолжаться и «перевернутая глобализация»,
когда периферия мигрирует к центру,
что сопряжено с ослаблением резидентства,
культурной идентичности и прав гражданства”.
Сейла Бенхабиб, "The Claims of Culture", 2002

ВО ВСЕ ВРЕМЕНА миграция населения обусловливалась, прежде всего, его материальными потребностями, даже если она выглядела на первый взгляд следствием каких-то сугубо политических причин. Для самих переселенцев решение искать лучшей доли в чужих краях имеет личный, ин­дивидуализированный характер, но философы и социологи стараются осмыслить это явление с более широких позиций, оценивая взаимодействие различных социальных систем. То, что для отдельного человека было проблемой интересов, для обществоведов ста­но­вилось проблемой ценностей; неудивительно, что дискуссия вокруг этого вопроса продолжается уже несколько веков и с каждым десятилетием становится все более оживленной.

В предыдущей части статьи мы показали, что на протяжении последних четырех столетий основные миграционные потоки, оказавшие серьезное влияние на тенденции мирового развития, либо порождались европейской цивилизацией, либо были на­правлены в главные центры западного мира. Вполне логично поэтому рассмотреть проблемы миграции в контексте взаимодействия западных и незападных ценностей, противостояния принципов индивидуализма, демократии, личной свободы и различных форм коллективизма и этатизма. Такой подход не означает, что в результате мы должны получить сравнительную оценку определенных социальных систем и сделать вывод о предпочтительности какой-либо из них; вместе с тем недопустимо, по нашему убеждению, закрывать глаза на то, что современная миграционная динамика со всей остротой ставит проблему если не конфликта цивилизаций, то уж во всяком случае их взаимодействия. 

Актуальность этой проблемы обусловлена тем, что любая социальная традиция является продуктом великой исторической преемственности, и любой чело­век ограничен в возможностях преодоления культуры, в которой он воспитан, поско­льку ценности, обретенные в юные годы, практически не мо­гут быть вытеснены из его сознания[72]. В силу этого любое общество может оставаться самим собой лишь до тех пор, пока обладает определенной культурной идентичностью, задающей вектор да­льнейшего развития; в данном контексте научным и практическим содержанием наполняется вопрос, где пролегает грань, переходя за которую общество утрачивает возможность поддерживать традиции, определяющие его культурное своеобразие. Между тем именно эта проблема оказывается в центре внимания всякий раз, когда начинают обсуждаться вопросы, касающиеся современных миграционных тенденций.

ОСНОВНОЙ ПРОБЛЕМОЙ, порождаемой миграци­онными процессами, на протяжении долгого времени считалось возникновение вследствие них этнически и национально неоднородного общества. Начиная с XVIII и вплоть до первой половины ХХ века социологи, воспитанные в европейской традиции, так или иначе, подобно Ж. де Местру, утверждали, что «нация не образуется из [простого] собрания людей», что «попытку думать иначе следует рассматривать как один из наиболее знаменательных примеров безумства»[73]. Дж.Ст. Милль считал, что «среди людей, между которыми нет чувства приязни, особенно если они читают и говорят на разных языках, не может возникнуть согласованных представлений, необходимых для образования институтов представительства», вследствие чего «пределы [ответственности] правите­льств должны в целом совпадать с национальными границами»[74]. Это положение подтве­рждалось отчасти практическим опытом европейской экспансии, в ходе которой обще­ства, сходные в основных чертах с европейскими, возникли только там, где колонис­ты из Старого Света составили абсолютное большинство населения[75]. Все это означало, что политическое устройство, основанное на принципах либеральной демократии, воз­можно лишь там и тогда, где и когда люди «связаны общностью территории, исторического опыта, традиций и обычаев, равно как и складом мыслей и чувств»[76]. С этой точки зрения, многонациональные госу­дарства оказывались скорее исключением, чем правилом; стабильность в таких государствах могла, согласно подобным воззрениям, поддерживаться лишь военной силой, они считались несовместимыми с демократией. Этим, в частности, объясняется, почему отцы-основатели Соединенных Штатов резко осуждали иммиграцию из стран континентальной Европы в первые десятилетия су­ществования США[77].

Для подобных воззрений были свои основания. Если исходить из того, что «демократия основывается на различных вариантах правления большинства, а это предполагает, что большинство — явление неустойчивое, и сегодняшнее меньшинство имеет возможность в свое время стать большинством»[78], то либеральная политика вряд ли должна учитывать ин­тересы устойчивых социальных групп, которые образуются не в результате добровольного и осознанного выбора людей, а в силу иных причин, подобных расовым, половозрастным или связанным с вероисповеданием. Иначе окажется поставленной под угрозу идентичность западного обще­ства, в основе которой лежит автоном­ность индивидов, равенство прав всех граждан, составляющих общество, приори­тет интересов каждого из них над интересами групп и классов. Между тем, сама природа этнических и национальных сооб­ще­с­тв противоречит этим основам западной идентичности, ибо «идентичность этнических групп, в отличие от прочих, определяется по линиям разъединенности ( by dividing lines )»[79]. Именно поэтому либеральное демократическое общество начинает терять «опору под ногами» в ситуации, когда оно «все сильнее ощущает себя состоящим из групп более или менее неискоренимого этнического характера»[80], а граница между большинством и меньшинством из подвижной превращается в устойчивую[81].

Опыт Соединенных Штатов Америки представляет собой уникальный пример попытки устроить жизнь общества вопреки подобным соображениям. В этом опыте можно видеть также попытку совершенствования гуманистических идеалов за­падной цивилизации. Однако в некоторых важных аспектах американский опыт означает не столько пересмотр традиционных ценностей, сколько полный отказ от них, и последствия такого вольного или невольного отказа крайне поучительны.

В становлении Соединенных Штатов был элемент не только развития, но и от­рицания европейской традиции государственности. В основу изначально был положен принцип политического и гражданского равенства, причем понимаемый формально и излишне, если так можно выразиться, прямолинейно. С одной стороны, граждане США получали права и свободы, немы­слимые в то время в Европе; правительство не воплощало собой коллективную волю нации, а служило инструментом согласования индивидуальных интересов. С другой стороны, решите­льнос­ть, с какой были заявлены принципы индивидуализма и частной собственности, не укладывались в европейские традиции. В резу­ль­тате в США была принята «доктрина гражданства, уделяющая внимание исключительно политичес­ким правам»[82]; в то же время эта доктрина открыто отказывала именно в политических правах неграм, составлявшим значительную часть населения Соединенных Штатов. Поэтому, пусть даже от­цы-основатели США рассматривали «американскую республику как государство, действующее по законам просвещенного рационализма, [которому] суждено служить образцом для народов, вынужденных жить при более же­с­токих режимах»[83], американская идея изначально не удовлетворяла требованию всеобщности, обязательному с точки зрения равенства.

Отчасти в качестве своеобразной «компенсации» этого недостатка американцы провозг­ласили, что гражданство определяется у них не принадлежностью к потомкам европейских переселенцев и не местом рождения, а приверженностью общим для американского населения ценностям. Еще на заре своей истории Соединенные Штаты «определяли себя как нацию, приверженную… принципам свободы, равенства и согласованного принятия решений… [Отсюда следовало, что] американские ценности «этнически анонимны» и должны дополняться привносимым иммиграцией культурным многообразием»[84]. Как в самые трудные для США дни от­мечал Ф. Рузвельт, «принцип, на котором была построена и которым во все времена управлялась наша страна, предполагает, что принадлежность к ней не определяется и не определялась расовыми или наследственными [чертами]; хорошим американцем может быть всякий, кто верен этой стране и разделяет нашу приверженность свободе и демократии»[85]. Эти слова как нельзя лучше проясняют различие между национальной идентичностью, определяемой идеологическими соображениями, и идентичностью, порождаемой общей историей. С этой точки зрения их интересно сравнить со словами У. Черчилля, заявившего в знамени­той речи 1940 г. против запрета британской коммунистической партии, что гражданин, например, Британии, какие бы убеждения он ни ис­пове­до­вал, не может оказаться не британцем. Развитие позиции Рузвельта логичным образом привело к положениям, согласно которым «те, кто отрицает американские ценности, суть не аме­ри­ка­н­цы»[86], и даже, более того, aнтиамериканцы [87] . Но так же логично и то, что свобода иммиграции (по крайней мере, провозглашаемая) стала одним из основных принципов функционирования американского общества[88].

Отличие американского и европейского подходов к проблеме иммиграции становится особенно актуальным, поскольку США выступают ныне призна­нным лидером западной цивилизации и потому ассоциируются с запа­дными ценнос­тями, равно как и порождают в других странах свободного мира стремление, порой весьма некритическое, следовать их путем.

В КОНТЕКСТЕ РАССМАТРИВАЕМОЙ ПРОБЛЕМЫ требуют переосмысления понятия индивидуализма и толерантности. Казалось бы, описываемые ими явления общественной жизни имманентно присущи западной культуре, однако  в америка­н­с­кой социальной теории последних десятилетий их смысл оказался искажен вопиющим образом.

Принцип индивидуализма предполагает, что как член общества каждый гражданин обладает равными с другими правами; отсюда следует, что, в отличие от любых действий, направленных на защиту и утверждение его собственных прав, он не может предпринимать попыток ущемления прав остальных граждан или объявления прав одних приоритетными по отношению к правам других. Граждане могут достигать своих ин­дивидуальных целей как в одиночку, так и объединяясь в группы и союзы; важно, что характер деятельности этих групп определяется теми целями, которые ставят участвующие в них люди, а не теми качествами, которыми они обладают. Осно­ванное на принципах индивидуализма, либеральное общество допускает и даже пред­полагает плюрализм, однако рассматривает его «и как саму суть, и как главный вызов демократии»[89].

Провозгласив свободу и демократию определяющими факторами национальной идентичности, отцы-основатели США формулировали всеобъемлющие принципы исхо­дя из весьма специфических условий. Как отмечает М. Линд, освободившись от владычества британской короны в кон­це XVIII в., страна представляла собой продукт британской культуры и могла быть названа Английской Америкой; и даже когда в XIX столетии масштабная иммиграция из Старого Света превратила Соединенные Штаты в Европейскую Америку, она не изменила природы американского общества, формально восходящей к европейским поли­тическим идеалам. Но только формально. К середине XIX в. европейские страны не были разделенными обществами, в то время как США сохраняли рабство и допускали невиданную этническую сегрегацию. На практически неразреши­мый характер проблем, порождаемых этим обстоятельством, указывал еще Г. Мюр­даль, писавший в свое время: «Предвзятость и дискриминация со стороны белых определяли низкий уровень жизни, здоровья и образования негров, их несовершенные манеры и нравы. Это, в свою очередь, подпитывало предрассудки белых. Их предвзятость и условия жизни негров, таким образом, взаимно обусловливали друг друга»[90]. Как отмечает Н. Глей­зер, «мультикультурализм — это цена, которую Америке приходится платить за ее неспособность или нежелание инкорпорировать в себя афроамериканцев на тех же принципах и в той же мере, в какой она уже инкорпорировала множество других групп»[91].

Успех работы «плавильного котла», превращавшего первые волны иммигрантов в «полноценных» американцев, породил и иную иллюзию. Поскольку «уникальность американского общества определяется, в отличие практически от всех иных обществ, тем, что оно основано на идеях, а не национальной культуре или этнической солидарности»[92], американские политики и со­циологи сочли возможным полагать, будто иммигранты стремились «не сохранять иные языки и культуры,.. а американизироваться как можно быстрее»[93]. Это предположение было излишним, поскольку большинству европейцев, прибывавших в Соединенные Штаты, вообще не надо было «американизироваться», коль скоро они и без того разделяли ценности демократии и свободы, на которых основывалась американская «нация».

Так или иначе, к середине ХХ столетия в США сохранялось расово сегрегиров­анное общество, мирившееся с культурным многообразием своих граждан, не способных быстро и безболезненно отказаться от традиций тех стран, из которых они произошли[94]. И хотя события 60-х годов, когда афроамериканцам были предоставлены все политические права, и значительные потоки иммигрантов устремились в Америку из стран «третьего» мира, существенно изменили психологию американского общества, многие качественно новые обстоятельства социального бытия в Соединенных Штатах по сей день трактуются в прежних, устаревших категориях.

Толерантность американцев, которая нередко считается отличительным признаком их культуры, порождена спецификой исторического развития страны. Президент Дж.Буш-мл. в своей инаугурационной речи заявил: «Америка никогда не держалась на единстве рода или территории: мы сплочены вокруг идеалов, выводящих нас за пределы наших устоев, возвышающих нас над нашими интересами и вкладывающих в нас понимание того, что значит быть гражданином»[95]. Но именно сегодня становится ясно, что глубокое понимание су­щности гражданства отнюдь не компенсирует утраты устоев и пренебрежения интересами. На протяжении периода , весьма длительного даже с точки зрения истории целой стра­ны, Америка сознательно и целеустремленно строила качественно новую социальную реальность, и в процессе «пе­рехода» к этой новой реальности становление собственной идентичности оказывалось не столь важной задачей, как само движение вперед. В результате в наши дни «Америка становится прибежищем разнообразных чужих культур; вместо нации, состоящей из индивидов, делающих свой свободный выбор, она оказывается собранной из групп, в большей или меньшей мере отмеченных неистребимыми этническими чертами. Догма мультиэтничности пренебрегает исторически сложившимися целями, заменяя ассимиляцию фрагментацией и интеграцию сепаратизмом. Она принижает единство и превозносит разнообразие»[96].

Толерантность в отношении к другим культурным традициям и представите­лям иных национальностей можно, разумеется, лишь приветствовать; не следует то­лько забывать, что формирование национальной идентичности на этой основе прин­ципиально невозможно. На наш взгляд, американцы попали в плен ими же созданной иллюзии. Убедив себя, что американская культура сформировалась в ходе смешения различных культурных традиций, а величие страны порождено в пер­вую очередь единением представителей самых разных народов в борьбе за общие цели, американцы совершенно безосновательно, как мы полагаем, придерживаются мнения, будто простая экстраполяция сложившихся в прошлом тенденций адекватно по­казывает путь в будущее.

Выше мы отмечали, что в XVIII - XIX столетиях европейские порядки установились в тех странах, где выходцы из Старого Света составили в конечном счете большинство населения. Как показало дальнейшее развитие событий, ни в одном регионе мира, за исключением (и то несколько условным) Латинской Америки, европейские порядки не были восприняты и глубоко укоренены, а стали ширмой, прикрывающей традиционалистские основы местных обществ. На протяжении вот уже более чем полутора столетий европейцы не становились доминирующей этнической группой ни в одной стране мира. Не вытекает ли из этого некая возможность логической инверсии? Не может ли случиться так, что превращение потомков европейских переселенцев в новое этническое меньшинство повернет историю вспять?

Современная иммиграция не служит больше целям формирования единой общности — и в этом, на наш взгляд, состоит качественное ее отличие от прежних этапов в истории Запада. В конце XIX века один из работников службы социального обеспечения в Нью-Йорке запи­сал в своем отчете о положении итальянской семьи, прибывшей некоторое время назад в Америку: «Пока не американизировались. Все еще готовят на итальянский манер»[97]. Сто лет спустя не возникает и речи об уважении культурных традиций Соединенных Штатов, иммигранты и их потомки могут ныне не знать государственного языка, а нередко не считают для себя необходимым соблюдать обязательные для самих американцев законы. Сегодня до 14% населения страны не говорят по-английски; испанский и китайский языки становятся в некоторых районах основными, а владение ими оказывается дополнительным основанием для приема на работу в муниципальные учреждения[98]; во второй половине 90-х участи­лись случаи, когда судебные решения выносятся с учетом культурных особенностей подсудимого. Так, всей Америке стал известен прецедент, когда в 1996 г. в штате Висконсин судья Рамо­на Гонсалес, натурализованная мексиканка, оправдала иммигранта из Юго-Вос­точ­ной Азии Сиа Е Ванга, обвиненного в растлении двух 11-летних девочек, на основа­нии того, что «сексуальные контакты с молодыми девушками являются традиционной чертой азиатской культуры», и приговорила (!) его к бесплатному двухмесячному курсу изуче­ния английского языка, что, как она считала, должно было способствовать его приобщению к американской культуре[99].

 Американский мультикультурализм фактически подразумевает, что любой, «кто придерживается мнения о превосходстве западной цивилизации и культуры, кто считает христианство единственной истинной религией, представляется еретиком, причем опасным»[100]; между тем представители любого народа и приверженцы любой религии, определяя свою идентичность, так или иначе выделяют себя из массы других людей, полагая свои ценности в чем-то более высокими, а идеалы — более совершенными, и элемент превосходства неизбежно, пусть и в скрытой форме, содержится в любой национальной или религиозной идеологии. Современная Америка превращается в структурированное об­щество, теряющее способность к сохранению своей собственной идентичности. Отсюда следует, что она не име­ет права говорить и действовать от имени всего западного мира.

ПРОБЛЕМЫ ИММИГРАЦИИ ОБОСТРИЛИСЬ в силу обретающей все большее при­знание концепции мультикультурализма, а также в связи с растущим у самих иммигрантов ощущением их собственного влияния.

Во-первых, распространение идей мультикультурализма, принявшее в США явно гипертрофированный характер, приводит к глубокому кризису идентичности. Исходя из стремления облегчить иммигрантам инкорпорирование в американское об­щество, американцы пытаются придать бóльшую значи­мость неевропейским культурным традициям. Уже к середине 90-х годов в американских школах на изучение истории африканских и латиноамериканских народов отводилось больше часов, чем на изучение истории европейских стран[101]. Однако по мере укрепления диаспор исчезает согласие по вопросам трактовки истории, и среди иммигрантов возникает устойчивое мнение, что «нет общей американской культуры, на чем настаивают сторонники сохранения существующих порядков; есть лишь гегемонистская культура, насаждаемая под видом общей»[102].

Во-вторых, на смену тенденции к ассимиляции иммигрантов приходит их стремление к самовыражению именно в качестве членов тех или иных культур­ных сообществ. Особенно заметно это на примере афроамериканцев, боровшихся в 60-е и 70-е годы за равные права. С конца 80-х они, напротив, стали все более ак­тивно выступать за предоставление им специфических прав и возможностей; в 90-е годы в США вновь стали реальностью расово сегрегированные школы, на этот раз появившиеся в результате свободного выбора афроамериканцев[103]. Надежды на формирование культурно однородного общества, столь сильные в 70-е годы, угасли[104], а представители меньшинств стали все более явно отторгать образ жизни белого населения, что вопло­щается да­же в отказе от современного медицинского обслуживания и отрицании ценности выс­шего образования[105].

В-третьих, в новых условиях возникает реальная опасность модификации существующего политического порядка, если будут консолидированы действия множества этнических групп. Известно, например, что в ходе выборов 2000 г. кандидатура Дж.У. Буша получила поддержку во всех 10 штатах с наименьшей долей иммигрантов в составе населения, тогда как в 10 из 12 штатов, наиболее подверженных влиянию иммигрантов, большинство избирателей проголосовали за А. Гора[106]. По-видимому, впредь американские политики будут еще более активно заискивать перед людьми, которых незадолго до этого сами же сделали граж­­данами своей страны.

На протяжении последних нескольких десятилетий система социального обеспечения в Соединенных Штатах из средства помощи малоимущим постепенно превра­щается в инструме­н­т решения проблем меньшинств[107]; около 60% расходуемых на эти цели средств направляется на поддержку граждан африканского и латиноамериканского происхождения, составляющих менее 20% населения страны; при этом доля семей афро- и ла­тиноамериканцев, находящихся за чертой бедности, лишь растет на протяжении последних 20 лет (у афроамериканцев этот показатель составлял 27,5% в 1978 г. и 26,1% в 1996-м; у ла­тиноамериканцев — соответственно, 20,4% и 26,4%[108]).

Ощущение неблагополучия, связанное с проблемами иммиграции, начинает находить отражение в общественном мнении. Как показывали проведенные в середине 90-х годов опросы, за снижение иммиграции с уровня в 1 млн. до менее чем 300 тыс. человек в год высказывались 70% респондентов, а за доведение ее до менее чем 100 тыс. человек — 54%, и эта поддержка была приблизительно одинаковой во всех слоях общества, не исключая даже афроамериканцев[109]. Опросы, проведенные в США в 2000-2001 годах, также свидетельствовали, что за двукратное (по меньшей мере) сокращение иммиграции высказывалось до 72% граждан[110]; неудивительно, что после террористических актов 11 сентября 2001 г. почти 92% опрошенных заявили о желательности резкого сокращения иммиграции, а 65% выступали даже за временное закрытие границ[111].

ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ ОТНОШЕНИЕ К ИММИГРАЦИИ нередко ассоциируется с проявлениями национализма и расизма, что дает огромное множество поводов для спекуляций. Именно поэтому важно методологически последовательно и убедительно сформулировать возражения против эс­калации иммиграции в границы западного мира, отделив их от агрессивных заявлений националистического толка.

Начать следует с наведения порядка в представлениях о правах человека, нередко трактуемых од­носторонне и с оттенком спекулятивности. Так, тезис о праве человека на свободу передвижения и выбор места жительства приводится обычно для обоснования неправомерности действий, ограничивающих иммиграцию. Безусловно, это право относится к числу фундаментальных. Однако свобода передвижения не означает свободы обретения гражданских прав; «следует четко разграничивать право пребывания и претензии на включенность в общество»[112]; любые аргументы, приводимые сторонниками свободы передвижения, «не принимают во внимание принципов гражданства: только принадлежащие к нации ( nationals ) обладают всеми правами и возможностями, равно как и исполняют всю совокупность обязательств, порождаемых статусом гражданина»[113]. Именно поэтому в европейских странах, где традиции нации-государства наиболее прочны, и где значительная доля иммигрантов не растворяется в массе граждан в ходе поспешной натурализации, сегодня «преобладает мнение о том, что вызываемая иммиграцией напряженность достигла неприемлемого уровня»[114]. Сторонники массированной иммиграции и от­крытости должны найти ответы на фундаментальный вопрос о том, почему права иммигрантов должны быть приоритетными по отношению к правам местных жителей или хотя бы равными им, и почему, например, все большая доля социальных пособий должна направляться в пользу тех, кто не принимал никакого участия в создании богатств, которыми они хотят воспользоваться?

С позиций либерализма практически невозможно последовательно и непротиворечиво обосновать претензии иммигрантских сообществ на ту роль, которую они стремятся играть в политической и социальной жизни принявших их стран. Исторически любое общество, принимающее в свои ряды новых членов, обладало всем набором возможностей предоставлять им определенные права и возлагать на них соответствующие обязанности. Если же сложившаяся в обществе система ценностей размывается, это чревато ростом социальной напряженности и, в конечном счете, упадком самого общества, что в равной степени негативно скажется как на его исконных гражданах, так и на иммигрантах. Поэтому растет значение тех установлений и ограничений, которые обязательны для выполнения и соблюдения всеми, кто находится на территории той или иной страны — вне зависимости от того, является ли он ее гражданином, и, тем более, вне зависимости от его национальности, вероисповедания и культурных ценностей. Мы полагаем, что Запад подошел к тому пределу, за которым необходима новая редакция Декларации прав человека и гражданина.

Обостряется также необходимость вернуть первоначальный смысл западных либеральных ценностей и критически взглянуть на всякого рода «совершенствования», столь модные в последние годы. Двумя фундаментальными принципами, определяющими облик западного мира, вновь дол­жны стать принципы индивидуализма и демократии. В либеральной теории традиционно понятия «индивид» и «гражданское общество» считались комплементарными[115]; индивидами людей делала принадлежность к этому обществу, и они были равны друг другу именно как члены данного социального целого. Особые черты, присущие каждой конкретной личности, обусловливали возможность ее самореализа­ции в различных сферах деятельности, и зачастую подобная самореализация требо­вала объединения людей в группы и ассоциации, что вовсе не противоречит идеалам индивидуализма. Вместе с тем требования, адресуемые обществу от лица индиви­да и мотивируемые его принадлежностью к определенной группе, резко противоре­чат либеральным принципам. Иными словами, группы могут и должны быть инструментом выражения в обществе индивидуальных стремлений; но сами стремления, обращенные к обществу как таковому, не дол­жны порождаться принадлежностью человека к той или иной группе. Сегодня же, как отмечают многие социологи, «либеральное гражданское общество, созданное автономными индивидами, породило множество ассоциаций и групп, враждебных [принципу] автономности»[116]. Демократические инструменты, свойственные западному обществу, не могут эффективно функцио­нировать в сегментированном обществе, состоящем из различных групп и ассоциаций, выдвигающих свои претензии к обществу в целом. «Либерализм не может предложить четкую концептуальную основу (framework) для плюрализма»[117]. Необходимо прийти к ясному пониманию, являются ли либерализм и демократия на деле, а не на словах, фундаментальными принципами западной цивилизации; соответствует ли этим принципам «пропорциона­ль­ное представительство», на основе которого все чаще формируются органы местного самоуправления.

Реальность такова (и она адекватным образом воспринимается большинством западного населения), что культуры, созданные различными народами, не столько являются равными, сколько обладают презумпцией равенства[118]; они не обязательно враждебны другим культурам, но, как правило, все же чужды им[119]. Мультикультурализм в том его виде, в каком он распространен сегодня в Соединенных Штатах, является, по сути, опасной демагогической идеологией, которую невозможно признать сколь-либо обоснованной до тех пор, пока ее «приверженцы неспособны объяснить… почему, коль скоро все культуры представляются равными, людские толпы не сносят пограничные шлагбаумы, стремясь на Кубу, в Ирак или Сомали»[120]. Соответственно, безосновательны и попытки подменить фундаментальные права человека правами, обус­ловленными его принадлежностью к определенной общности; «справедливость в отношениях между представителями различных культурных групп должна утверждаться во имя справедливости как таковой, во имя свободы, но не ради иллюзорного сохранения культур», a «распространению демократических принципов и утверждению равенства [следует отдавать предпочтение] перед поддержанием культурной самобытности»[121]. Именно поэтому восстановление либеральных принципов и основанное на них возрождение уважения западных обществ к самим себе мы считаем исключительно важными задачами, стоящими перед Западом в новом столетии.

* * *

ЧЕМ ЖЕ ОБУСЛОВЛЕНЫ ПЕРЕКОСЫ, допущенные Западом в выработке и реализации современной иммиграционной политики?

Во-первых, масштабное проникновение иммигрантов в пределы западного мира произошло за достаточно короткий по историческим меркам период времени, что позволило аналитикам рассматривать этот процесс как однородный, не проводить различий между его отдельными этапами. Приходится признать, что западные социологи оставили без внимания даже то очевидное обстоятельство, что миграции XVIII и XIX веков фактически не были миграциями в западный мир из-за его пределов, а представляли собой движение населения между Европой и Америкой, воспринимавшейсякакпорождение самой Европы. Поэтому рассмотрение происходящих ныне процессов с тех же позиций, с каких рассматривались миграционные явления прошлых столетий, представляется нам неправомерным, оно не позволяет выявить важнейшие особенности иммиграционных процессов, обусловленные их му­льтиэтническим и мультикультурным характером.

 Во-вторых, негативное отношение к иммиграции, которое разделялось большинством европейских философов XVIII и XIX веков, считавших нацию-государство естественной политической формой организации общества, сегодня пересматривается скорее по чисто идеологическим, нежели рациональным соображениям. Идеология мультикультурализма выглядит своего рода извинением западной цивилизации перед другими народами за ее уникальное положение в современном мире. Это, однако, радикально противоречит базовым принципам либеральной теории и индивидуализма, на которых и основывалось возвышение западного мира. Продолжая проповедовать стремление к личным успехам и гордость ими на индивидуальном уровне, за­падные теоретики отказываются признавать значимость этих факторов на уровне на­ций и народов. Между тем отказ от исторической идентичности западного мира происходит сегодня в одностороннем порядке; на протяжении последнего полувека незападные цивилизации лишь укрепили свою идентичность и сегодня гораздо настойчивее, чем прежде, противопоставляют ее западной. Создание анклавов незападной культуры в пределах западных об­ществ, к чему в принципе и приводит распространение идеологии мультикультурализма, серьезно диссонирует с явным отсутствием аналогичных западных анклавов в незападном мире.

Разумеется, остановить развитие миграционных процессов в современном мире невозможно. Но это лишь усиливает необходимость критически осмыслить опыт им­миграции последних десятилетий, беспристрастно оценить соответствие ныне распространенных концепций фундаментальным принципам западной социальной фило­софии, прийти к четкому пониманию того, что любой человек, будучи при­нят тем или иным обществом, не имеет оснований требовать от него обеспечения сво­их прав, не принимая на себя строго определенных обязанностей.


[1] См., напр.: Merrimann, J. A History of Modern Europe from Renaissance to the Present, New York, London: W.W.Norton & Co., 1996, pp. 175-176.

[2] См.: Kennedy, P. The Rise and Fall of Great Powers, London: Fontana Press, 1989, pp. 32-34.

[3] Jones, H.W. A Population Geography, New York: Harper&Row, 1981, p. 254.

[4] См.: Braudel, F. Civilisation matérielle, économie et capitalisme 15e-18e siècle, t. 3: Le temps du monde, Paris: Armand Colin, 1979, pр. 377-378.

[5] Подробнеесм.: Butler, J. Becoming America: The Revolution Before 1776, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 2000, pp. 21-23.

[6] Haines, M.R. ‘The Population of the United States, 1790-1920’ in The Cambridge Economic History of the United States, vol. II, The Long Ninete­enth Century, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2000, p. 194.

[7] См.: O’Rourke, K.H. and Williamson, J.G. Globalization and History. The Evolution of a Nineteenth-Cen­tury Atlantic Economy, Cambridge (Ma.), London: MIT Press, 1999, table 7.2, p. 126; pp. 124-125, 127.

[8] Цит. по: Lind, M. The Next American Nation. The New Nationalism and the Fourth American Revolution, New York: Free Press and Simon&Schuster, 1996, p. 48; см. также pp. 48-50.

[9] См.: Nugent, W. Crossings. The Great Transatlantic Migrations, 1970-1914, Bloomington, Indianapolis: Indiana Uni­v. Press, 1992, table 8, p. 30; table 9, p. 43.

[10] См.: Stalker, P. Workers Without Frontiers. The Impact of Globalization on International Migration, Lyn­ne Rienner Publishers, Boulder (Co.), London, 2000, p. 13.

[11] См.: Rasmussen, H.K. No Entry. Immigration Policy in Europe, Copenhagen: Copenhagen Business School Press, 1997, p. 67.

[12] Подробнее см.: Иноземцев, В.Л. и Кузнецова, Е.С. Возвращение Европы. Штрихи к портрету Старого Света в новом столетии, Москва: Интердиалект+, 2002, сс. 14-15.

[13] D’Souza, D. What’s So Great About America, Washington (DC): Regnery Publishing Inc., 2002, р. 103.

[14] См.: Daniels, R. and Graham, O.L. Debating American Immigration, Lanhan (NC), Oxford Rowman & Littlefield Publishers, 2001, table 1.4, p. 7.

[15] См.: Nugent, W. Crossings. The Great Transatlantic Migrations, table 21, p. 151.

[16] См.: Dent, H.S., Jr. The Roaring 2000s, New York: Simon & Schuster, 1998, p. 34; подробнее см.: The Economist, 2000, March 11-17: Survey “The United States”, pp. 4-7.

[17] См.: Haines, M.R. The Population of the United States, 1790-1920, table 4.2, p. 156.

[18] См.: Dani­els, R. and Graham, O.L. Debating American Immigration: 1882 — Present, Lanham (Md.), Oxford: Rowman & Littlefield Publishers, Inc., 2001, p. 94.

[19] См.: Rosendorf, N.M. ‘Social and Cultural Globalization: Concepts, History, and America’s Role’ in Nye, J.S. Jr. and Donahue, J.D. (eds.) Governance in a Globalizing World, Washington (DC): Brookings In­sti­tu­tion Press, 2000, p. 118.

[20] См.: Haines, M.R. The Population of the United States, 1790-1920, p. 199.

[21] Подробнеесм.: Dani­els, R. and Graham, O.L. Debating American Immigration, pp. 5, 18-23.

[22] См.: Statistical Abstract of the United States 2001, Washington (DC): U.S. Census Bureau, 2001, table 5, p. 10.

[23] См.: Easterlin, E.A. ‘Twentieth-Century American Population Growth’ in The Cambridge Economic History of the United States, vol. III, The Twentieth Century, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2000, pp. 536-537.

[24] См.: Joppke, C. Immigration and the Nation-State. The United States, Germany and Great Britain, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 1999, pp. 27-28.

[25] См.: Daniels, R. and Graham, O.L. Debating American Immigration, pp. 74-75.

[26] См.: Lister, M. The European Union and the South. Relations with Developing Countries, London, New York: Routledge, 1997, table 3.4, p. 99.

[27] Рассчитанопо: Statistical Abstract of the United States 2001, table 4, p. 9.

[28] См.: Faini, R. ‘European Migration Policies in American Perspective’ in Eichengreen, B. (еd.) Transatlantic Economic Relations in the Post-ColdWar Era, New York: Council on Foreign Relations Press, 1998, p. 130.

[29] См.: French, M. U.S. Economic History Since 1945, Man­ches­ter: Manchester Univ. Press, 1997, p. 10; подробнеесм.: The Economist, 2001, March 17-23, pp. 53-54.

[30] См.: The Economist, 2000, March 11-17: Survey “The United States”, p. 10.

[31] См., напр.: Greenberg, S.H. ‘The New New York’ in Newsweek, 2001, August 6, pp. 45-47; подробнеесм.: Linstone, H.A. and Mitroff, I.I. The Challenge of the 21st Century: Managing Technology and Your­selves in a Shrin­king World, Albany (NY): State Univ. of New York Press, 1994, p. 136.

[32] См.: ‘A Nation of Many Millions… of Divisions’ in Newsweek, 2001, April 16, p. 4.

[33] Рассчитанопо: Statistical Abstract of the United States 2001, table 35, p. 38.

[34] См.: The New York Times Almanac 2002, New York: Penguin Reference Books, 2002, p. 300.

[35] См.: Buchanan, P.J. The Death of the West. How Dying Populations and Immigrant In­vasions Imperil Our Country and Our Civilixzation, New York: St.Martin’s Press, 2002, pр. 68-70, 142.

[36] См.:TheWorld Almanac and the Book of Facts 2002,Mahwah (NJ): World Almanac Books, 2001, р. 818.

[37] См.: Faini, R. European Migration Policies in American Perspective, p. 130.

[38] См.: Swann, D. The Economics of Europe. From Common Market to European Union, London: Penguin Books, 2000, p. 354.

[39] См.: Faini, R. European Migration Policies in American Perspective, figure 5-1, p. 103.

[40] Подробнеесм.: Weil, P. La France et ses étrangers. L’aventure d’une politique de l’immigration de 1938 à nos jours, Paris: Gallimard, 1995, pp. 164-167.

[41] См.: MacMaster, N. Racism in Europe, 1870-2000, Houndmill, New York: Palgrave, 2001, p. 218.

[42] См.: Geddes, A. Immigration and European Integration: Towards Fortress Europe? Manchester: Man­ches­ter Univ. Press, 2000, p. 44.

[43] См.: Sassen, S. Guests and Aliens, New York: New Press, 1999, table 7, pp. 166-167.

[44] См.: Edye, D. and Lintner, V. Comtemporary Europe: Economics, Politics and Society, London, New York: Pre­n­­tice Hall, 1996, table 7.2, pр. 207, 206.

[45] См.: Pierson, Ch. Beyond the Welfare State? Cambridge: Polity, 1991, pp. 87-88.

[46] См.: France, portrait social 2000-2001, Paris: Institut national de la statistique et des études économiques (INSEE), 2000, pp. 194-195.

[47] См.: Sassen, S. Guests and Aliens, table 1, p. 161.

[48] См.: Tableaux de l’économie française 2000-2001, Paris: Institut national de la statistique et des études économiques (INSEE), 2001, р. 85.

[49] См.: Jovanovic, M.N. European Economic Integration. Limits and Prospects, London, New York: Routledge, 1997, table 10.1, p. 338.

[50] См.: Tableaux de l’économie française 2000-2001, р. 85.

[51] См.: Sassen, S. Losing Control? Sovereignity in the Age of Information, New York: Columbia Uni­ver­sity Press, 1996, p. 81.

[52] См.: Le Quesne, N. ‘Islam in Europe: A Changing Faith’ in Time, 2001, December 24, p. 47.

[53] См.: Joppke, C. Immigration and the Nation-State, p. 215.

[54] См.: The Economist, 1997, April 5-11, p. 30.

[55] См.: Mitchener, B. ‘Prodi Says Fear Of Immigration Is Overblown’ in The Wall Street Journal Europe, 2002, June 19, p. A2.

[56] См.: Geddes, A. Immigration and European Integration, p. 28.

[57] См.: Dickey, Ch., Marais, S., Vlahou, T., Roman, M., et al. ‘In the Shadows’ in Newsweek, 2001, August 13, pp. 29-30.

[58] См.: Mitchener, B. ‘EU Plans Single Immigration Policy’ in The Wall Street Journal Europe, 2002, June 26, p. A1.

[59] См.: Statistical Abstract of the United States 2001, table 5, p. 10.

[60] См.: Meehan, E. Citizenship and the European Community, London, Thousand Oaks (Ca.): Sage Publications, 1993, p. 87-89.

[61] О конкретных мерах, принимаемых в ЕС в данной области, см.: Koslowski, R. MigrantsandCitizens. Demographic Change in the European State System, Ithaca (NY), London: Cornell Univ. Press, 2000, pp. 4-5; Kostakopoulou, T. ‘Invisible Citizens?’ in Bellamy, R. and Warleigh, A. (еds.) Citizenship and Gover­nance in the European Union, London, New York: Continuum, 2001, pp. 192-193, идр.

[62] См.: Dickey, Ch., Marais, S., Vlahou, T., Roman, M., et al. In the Shadows, p. 30.

[63] Mazover, M. ‘A New Nationalism’ in Financial Times, 2002, May 11-12, p. 6.

[64] D’Souza, D. What’s So Great About America, р. 193.

[65] См.: The Economist, 2002, April 27 — May 3, p. 30.

[66] См.: McGuire, S. ‘The Fear Factor’ in Newsweek, 2002, May 6, pp. 18-22.

[67] См.: Cramb, G. Devout Calvinist Who Must Court Fortyun’s Malcontents, p. 30; Reed, S. ‘Murder in the Netherlands’ in Business Week, European edition, 2002, May 20, pp. 24-28.

[68] См.:Иноземцев, В.Л. ««Вечные ценности» в меняющемся мире. Демократия и гражданское общество в новом столетии» в Свободная мысль-XXI, 2001, № 8, с. 42-61.

[69] См., напр.: Maddison, A. Monitoring the World Economy 1820-1992, Paris: OECD Development Centre, 1995, pp. 59-63.

[70] Joppke, C. Immigration and the Nation-State, p. 148.

[71] Pfaff, W ‘Immigrants Have to Agree to Fit In’ in International Herald Tribune, 2002, May 16, p. 6.

[72] См., напр.: Rawls, J. Political Liberalism, New York: Columbia Univ. Press, 1993, p. 277; Inglehart, R. Culture Shift in Advanced Industrial Society, Princeton (NJ): Princeton Univ. Press, 1990, pp. 100, 171.

[73] Цит. по: Ruggie, J.G. Constructing the World Polity. Essays on International Institutionali­zation, Lon­don, New York: Routledge, 2002, p. 218.

[74] Mill, J.St. «Considerations on Representative Government» in Acton, H. (ed.) Utilitarianism, Liberty, Representative Government, London: Dent, 1972, p. 233.

[75] Подробнее см.: Иноземцев, В.Л. ‘“Вечные ценности” в меняющемся мире. Демократия и граждан­ское общество в новом столетии’ в Свободная мысль-XXI, 2001, № 8, сс. 46-47.

[76] Green, T.H. Lectures on the Principles of Political Obligation, London: Longman, 1941, pр. 130-131.

[77] Подробнее см.: Lind, M. The Next American Nation. The New Nationalism and the Fourth Amer­ican Re­volution, New York: Free Press, 1996, р. 47-48.

[78] Киссинджер, Г. Нужна ли Америке внешняя политика? К дипломатии для XXI века. Пер. с анг­лий­ского под ред. В.Л.Ино­зем­­цева, Москва: Ладомир, 2002, с. 225.

[79] Collins, R. MacroHistory. Essays in Sociology of the Long Run, Stanford (Ca.): Stanford Univ. Press, 1999, p. 72.

[80] Schlesinger, A.M., Jr. The Disuniting of America. Reflections on a Multicultural Society, New York, London: W.W. Norton & Co., 1998, p. 21.

[81] См.: Glazer, N. We Are All Multiculturalists Now, Cambridge (Ma.), London: Harvard Univ. Press, 1997, p. 80.

[82] Hutton, W. The World We’re In, London: Little, Brown, 2002, p. 43.

[83] Киссинджер, Г. Нужна ли Америке внешняя политика? с. 266.

[84] Joppke, C. Immigration and the Nation-State. The United States, Germany and Great Britain, Oxford, New York: Oxford Univ. Press, 1999, p. 148.

[85] Цит. по: Schlesinger, A.M., Jr. The Disuniting of America, p. 43.

[86] Lipset, S.M. American Exceptionalism: A Double-Edged Sword, New York, London; W.W.Norton & Co., 1996, p. 31.

[87] См.: D’Souza, D. What’s So Great About America, Washington (DC): Regnery Publishing Inc., 2002, p. 34.

[88] См.: Koslowski, R. Migrants and Citizens. Demographic Change in the European State System, Ithaca (NY), London: Cornell Univ. Press, 2000, pp. 100-101.

[89] Bellamy, R. Liberalism and Pluralism. Towards a Politics of Com­promise, London, New York: Routledge, 1999, p. 115.

[90] Myrdal, G. An American Dilemma, 2nd ed., New York: Harper & Row, 1962, p. 75.

[91] Glazer, N. We Are All Multiculturalists Now, рр. 147, 148.

[92] Luttwak, E. The Endangered American Dream, New York: Touchstone, 1993, p. 45.

[93] Glazer, N. Ethnic Dilemmas: 1964-1982, Cambridge (Ma.): Harvard Univ. Press,  1983, p. 149.

[94] См.: Kymlicka, W. Multicultural Citizenship. A Liberal Theory of Minority Rights, Oxford: Cla­rendon Press, 1995, p. 87.

[95] Цит. по: Buchanan, P.J. The Death of the West, p. 145.

[96] Schlesinger, A.M., Jr. The Disuniting of America, p. 21.

[97] Цит. по: Novak, M. The Rise of Unmeltable Ethnics, New York, Macmillan, 1971, p. 140.

[98] См.: Tapasco, J. ‘New Ways to Get a Job in California’ in International Herald Tribune, 1999, January 18, p. 2.

[99] Подробнее об этом и других подобных случаях см.: Lutton, W. ‘Immigration, Sovereignty, and the Future of the West’ in Taylor, J. (ed.) The Real American Dilemma: Race, Immigration, and the Future of America, Oakton (Va.): New Century Books, 1998, pp. 62-64.

[100] Buchanan, P.J. The Death of the West. How Dying Populations and Immigrant In­vasions Imperil Our Coun­try and Our Civilization, New York: St.Martin’s Press, 2002, p. 58.

[101] См.: Glazer, N. We Are All Multiculturalists Now, p. 87.

[102] Joppke, C. Immigration and the Nation-State, p. 170.

[103] См.: Glazer, N. We Are All Multiculturalists Now, pp. 88-89.

[104] Подробнее о смене социальных парадигм в 70-е годы см.: Fukuyama, F. The Great Disruption, New York: Free Press, 1999.

[105] См.: Schlesinger, A.M., Jr. The Disuniting of America, pp. 108-109.

[106] См.: Buchanan, P.J. The Death of the West, p. 135-136.

[107] См.: Koslowski, R. Migrants and Citizens, pp. 90-91.

[108] См.: Statistical Abstract of the United States 2001, Washington (DC): U.S. Census Bureau, 2001, table 15, p. 17; table 685, p. 445.

[109] См.: Lutton, W. Immigration, Sovereignty, and the Future of the West, p. 57.

[110] См.: Buchanan, P.J. The Death of the West, p. 27.

[111] См.: Adetunji, L. ‘US Immigrants: Fifth Columnists or Entrepreneurs?’ in Financial Times, 2002, July 23, p. 8.

[112] Benhabib, S. The Claims of Culture, p. 172.

[113] Hansen, R. and Weil, P. ‘Introduction: Citizenship, Immigration and Nationality: Towards a Convergence in Europe?’ in Hansen, R. and Weil, P. Towards A European Nationality. Citizenship, Immigration and Nationality Law in the European Union, Basingstoke, New York: Palgrave,  2001, p. 2.

[114] Fidler, S. ‘Sense of Crisis as Migrants Keep Moving’ in Financial Times, 2002, July 25, p. 7.

[115] См.: Зидентоп, Л. Демократия в Европе. Пер. с анг­лий­ского под ред. В.Л. Ино­зем­­цева, Москва: Логос, 2001, сс. 54-56.

[116] Walter, M. ‘Equality and Civil Society’ in Chambers S. and Kymlicka W. Alternative Conceptions of Civil Society, Princeton: Princeton Univ. Press, 2002, p. 44.

[117] Bellamy, R. Liberalism and Pluralism. Towards a Politics of Com­promise, p. 3.

[118] См.: Taylor, Ch. Multiculturalism and the Politics of Recognition, Princeton (NJ): Prin­ceton Univ. Press, 1992, p. 66.

[119] См.: Benhabib, S. The Claims of Culture, p. 57.

[120] D’Souza, D. What’s So Great About America, p. 39.

[121] Benhabib, S. The Claims of Culture, pp. 8, X.

Иноземцев Владислав Леонидович, доктор экономических наук, научный руководитель Центра исследований постиндустриального общества, заместитель главного редактора журнала «Свободная мысль».

"Печатная версия настоящей статьи выйдет в журнале "Социологические исследования", 2003, #4, 6. Текст публикуется в электронном альманахе "Государство и антропоток" с разрешения автора".


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ