Доклад ЦСИ ПФО 2002 "Государство. Антропоток"


Предложения по улучшению системы управления процессами иммиграции и натурализации
Альманах "Государство и антропоток"
Дискуссии
Тематический архив
Авторский архив
Территориальный архив
Северо-Запад: статистика пространственного развития
Книжная полка
Итоги переписи 2002 года
Законодательство
Организации, специализирующиеся на миграционной проблематике
О проекте
Карта сайта
Контактная информация

Политика идентичности

Андрей Ашкеров

Дискуссия об антропотоках дает возможность отнестись к народам Российской Федерации не как к абстрактному до пренебрежительности «населению» или не менее абстрактному «электорату», а как к сложно организованной совокупности антропологических единиц. При условии, что эта сложноорганизованная совокупность должна исследоваться не столько с помощью количественных, сколько с помощью качественных методов, сформировавшихся в социальных и гуманитарных науках, само возникновение данной дискуссии может открыть возможность антропологического поворота в современной политике. Одновременно данная дискуссия может стать свидетельством антропологического поворота и в таких бурно развивающихся в настоящее время прикладных политологических дисциплинах, как коммуникативистика. Благодаря этому с практической и теоретической точек зрения вопрос о политике в самых разных ее проявлениях и обличьях может превратиться в вопрос о судьбе человеческого существа.

Как ни один другой вопрос, он подспудно дает о себе знать в массе политических технологий, проектов, решений, связанных с судьбами конкретных людей, населяющих нашу бескрайнюю страну. Ответить на него можно только соединив политическую проблематику с проблематикой идентичности, только восприняв идентичность как «политику» и с точки зрения политики. Соответственно, она должна предстать и в качестве предмета теоретико-политического анализа и прикладных политологических исследований. Это налагает на нас особые обязательства: обсуждение проблемы миграций в России должно явиться началом обоснования экономической, социальной, культурной политики российской идентичности, которая была бы связана с определением форм существования всего «русского» и всех «русских», а также the last but not the least с обозначением тех всемирно-исторических перспектив, которые данные формы могут в себе заключать.

Национальное государство

Сопоставление предпосылок, повлиявших на возникновение современного государства, нередко осуществляется в режиме выделения «самого главного» фактора – будь-то территория, этнос, религия, культура или право. При этом все перечисленные компоненты заведомо воспринимаются как явления одного порядка – обычно в обход рассмотрению их исторического генезиса и интерпретации их роли и функций с точки зрения формирования государственной идентичности. Одновременно и сама эта государственная идентичность начинает представать чем-то внеисторичным и наделяется статусом некой неизменной сущности.

 Вместе с тем, уже самый беглый анализ показывает, что приведенные компоненты являются однопорядковыми лишь с точки зрения предмета, к которому они могут быть отнесены, и выступают продуктами некой спонтанной аналитики, целиком связанной с обособлением отдельной характеристики данного предмета. При этом предмет, который в данном случае подвергается «разбору», представляется ясным с самого начала. Речь, конечно же, идет об атрибутах национальной идентичности, точнее, об атрибутах идентичности национального государства. Важно только понять, что это историческое образование, которое характеризуется вполне определенной конфигурацией правовых установлений, культурных ценностей, моральных норм, религиозных верований и т.д.

 Данная конфигурация возникла в Новое время и явилась не столько результатом «расколдования мира» и рационализации общественной жизни в духе Макса Вебера, предпославшего современному государству идеал организационно-технологической созидательности, - скорее она появилась в результате того, что христианская религиозность, начиная с эпохи Возрождения, перестала являться доминантой и средоточием социальной жизни. Это вовсе не означает тотального обмирщения: «секуляризированным» новый тип государственности выступает лишь потому, что в его рамках концентрировать религиозную, моральную, культурную, этническую, и, наконец, политическую энергетику стали экономические отношения. Именно новоевропейское государство стало посредующей инстанцией между экономикой и всеми в эпоху модерна «остальными» аспектами общественного бытия.

 Произошло подобное превращение государственных институтов вследствие того, что сами они сделались «режимами» экономии религиозной, моральной, культурной, этнической, политической активности граждан. Такая экономия стала, соответственно, не только принципом коллективной идентичности (которая обязательно – пусть даже обращая к нему некий революционный вызов – соотносится с государством), но и принципом индивидуальной идентичности: новым способом существования людей в обществе.

 Не стоит понимать случившееся исключительно негативно – возникшая в эпоху модерна «экономическая» форма жизни отнюдь сводится не только к дрессуре и муштре (о которых применительно к становлению новоевропейских обществ писал М. Фуко), или к «отчуждению» и эксплуатации (на чем делал акцент в своих исследованиях тех же обществ К. Маркс). Напротив, «экономическая» форма жизни еще и открывает возможности. Причем возможности совершенно нового типа: бытие государства, как и бытие индивида, соотносится             одновременно и с производственной эффективностью и с произведением эффектов (причем обе эти стороны «экономической» жизни нередко сливаются вплоть до полной неразличимости).

 Человек модерна стал человеком экономическим вовсе не потому, что с момента наступления Нового времени в одночасье сделал все свои поступки и действия плодом последовательно осуществляемого расчета, а потому что чрезвычайно широко понимаемое производство стало средоточием его деятельности. Именно благодаря этому «режим экономии», утверждаемый в форме и под эгидой национального государства, становится в той же степени «внутренним» достоянием, в какой и «внешним» условием жизни индивида. По сути дела, при такой постановке вопроса производственная активность начинает полностью совпадать с экономической активностью. (Причем соединенные вместе экономическая и производственная активность в ходе развития «национально-государственных» институтов становятся режимами существования, – в каких бы аспектах: культурных, религиозных, этнических, правовых, политических или иных это существование бы не рассматривалось).

Формула современного империализма

 Возвращаясь к исходному тезису, повторимся еще раз: исходя из только что сказанного, нельзя просто взять и поставить такие атрибуты государственной идентичности, как право, мораль, религия, культура и т.д., «на одну доску», основываясь на их предметной спецификации. Недостаточностью и недопустимой банализацией чревато и распространенное ныне описание подобных атрибутов в режиме рейтинговой оценки.

 Неизмеримо важнее понять, что территориальный, этнический и прочие факторы по-разному участвуют в определении современного государства, иными словами, они разными способами конституируют возможные идентичности государства. Если они и участвуют «на равных» в определении облика современных национально-государственных образований, то исключительно на основе того, что подвергаются специфической унификации, которая, с одной стороны, вершится самим национальным государством, а с другой – совпадает с ходом его становления.

 Помехой для понимания этого выступает, в первую очередь, то, что мы привыкли относиться к национально-государственным образованиям как к инстанциям суверенности, не вдаваясь при этом в подробности того, что и каким образом делает суверенной саму эту суверенность. Вместе с тем, речь идет именно о том, чтобы увидеть в выделенных факторах способы суверенизации национально-государственных образований.

 «Факторы» из приведенного в начале статьи списка четко делятся на субстанциальные («природные») и институциональные («социальные»): к первым можно отнести территориальную и этническую принадлежность, ко вторым — религию, политическую культуру, право. Отдать предпочтение первым — значит заявить о том, что разделяешь примордиалистский подход, выделить вторые — значит примкнуть к антипримордиалистам.

 Однако для того, чтобы понять характер идентичности современного национального государства, намного существеннее увидеть то, что обычно предпочитают не замечать сторонники противопоставления примордиализма и антипримордиализма: наиболее устойчивыми конструктами (именно конструктами!) являются этничность и территориальное расположение, отсылка к которым венчает «натурализацию» тех или иных социокультурных черт.

 Именно национальное государство как социальное и культурное явление определяет территорию и этнос в их статусе внешних (иногда даже «трансцендентных») и наиболее важных условий собственного генезиса. В территориальной и этнической принадлежности содержится посыл уникального, в религии, политической культуре, конституционно-правовых нормах – посыл универсального. Однако не стоит думать, будто два этих посыла противостоят друг другу. Напротив, не существует, например, ничего более пространственно замкнутого и этноцентричного, чем современный универсалистский «мультикультурализм». Просто он демонстрирует новый тип этноцентризма и пространственной замкнутости, когда они оказываются не просто тщательно скрыты, но представлены в диффузной, рассеянной форме.

 Эта диффузность помимо всего прочего, отражает и то, что по отношению к этносу и территории нет более ничего внешнего: то, что ранее отграничивалось как трансцендентное и имманентное, теперь сливается воедино. Иными словами, не существует ничего, что было бы «вовне» по отношению к этносу и территории, поскольку и этнос, и территория никогда еще не детерминировали нашу жизнь настолько «изнутри».

 Такова формула современного империализма. Последний, конечно же, не кладет предел «западному» национальному государству, не обрекает его на «утрату идентичности», как полагают антипримордиалисты. Напротив, никогда еще национальные государства новоевропейского типа не были объединены более прочными узами имперской коалиции (которая наделена еще более «всемирно-историческим» статусом, нежели тот, что пытался свое время определить Гегель).

 Чтобы ответить на вопрос о том, могут ли нанести урон этой системе мигранты, нужно вначале определиться с тем, кто для нее в действительности обладает таким статусом. Разумеется, это не любой переселенец, а лишь то лицо, которое выступает в данном случае по-настоящему «чужим». Определяющим условием для превращения в «чужака» является вовсе не страна, где родился и/или жил переселенец и не его принадлежность к тому или иному этносу. Главную роль здесь играет иное отношение к собственному этнотерриториальному происхождению.

Данное отношение выступает альтернативой растворению детерминант этнической и территориальной принадлежности в массиве социокультурных черт, поскольку это растворение и обеспечивает возможность диффузного (рассеянного) империализма. Этнос и территория (от имени которых вершится противодействие описанной процедуре) становятся, в конечном счете, орудиями антиглобалистского сопротивления вестернизаторской унификации. Однако именно в таком качестве они также предстают как своеобразные «онтологические конструкты», само использование которых указывает на предельность столкновения различных способов социального существования.

Конфликт цивилизаций или столкновение формаций?

Некоторое время назад в интеллектуальных (а преимущественно в околоинтеллектуальных) кругах, вопросами о грядущих всемирно-исторических трансформациях, стало модным задаваться в терминах цивилизационной аналитики Самюэля Хантингтона. Спрашивают, в частности, о том, сменится в будущем национальная идентичность цивилизационной идентичностью, ожидают появления новых «идентичностей»: региональных, конфессиональных, в общем, «социокультурных».

 При этом как правило забывают, во-первых, о том, что цивилизационная идентичность и есть прежде всего эффект конфессиональной идентичности, а, во-вторых, о том, что могут означать в данном случае сами эти слова: «сменится», «появление» и т.д.?

 Это бы мне и хотелось бы обсудить с самого начала.

 Мне кажется, в ситуации господства электронных масс-медиа мы слишком привыкли рассуждать об идентичности так, как будто речь идет о перчатках, которые можно то снять, то снова надеть на руку. Если идентичность и обсуждается (а серьезных обсуждений вовсе не так уж много), то лишь как то, что подвергается трансформации, модифицируется, или и вовсе «идет на слом». При этом опять-таки «позитивным» в любой идентичности задним числом признается то, что в ней может быть названо новым, современным. То есть то, что выступает в ней в роли примеси, свидетельствует о ее «нечистоте».

 Вместе с тем, любая идентичность есть прежде всего сумма константных характеристик, которые являются одновременно и наиболее фундаментальными, и наиболее четкими, и наиболее «выкристаллизованными». Отсюда следует, что идентичность (если это действительно идентичность) утверждается посредством элиминирования примесей как чего-то поверхностного, в буквальном смысле наносного. Можно сказать, что идентичность – это создаваемый идеальный тип.

 Это идеальный тип, абстракция, которая существует не только в сознании – не важно индивидуальном или коллективном – но и в реальности: определяя ее контуры, задавая систему координат ее существования. Разумеется, сами процедуры утверждения идентичности или, если угодно, сама идентичность как процесс – все это не может не содержать каких-то «добавок»: не было бы этих «добавок» – не было бы и ее конституирования. Однако манифестация идентичности – а именно манифестация является основополагающей формой ее обозначения – не может осуществляться иначе, как в рамках сокрытия, утаивания, в рамках жеста, который как бы перечеркивает само их наличие. Поэтому в предъявлении идентичности всегда заключен момент ретроактивности: она всегда выражается в форме «данности», в форме «сущего» и т.д.

 Когда мы ставим вопрос об идентичности в перспективе обсуждения ее видоизменения (не имеет значения, символизирует ли оно специфический «кризис» или, напротив, выступает свидетельством зарождения «чего-то нового») мы рискуем обнаружить только то, что парадоксальным образом присутствует в ней лишь будучи исключаемым или исключенным. Однако проанализировать изменения, которые происходят с идентичностью, можно только поняв, что сама она воплощает собой устойчивый механизм социального воспроизводства.

 Понять это применительно к некой «культуре» или к некоему обществу можно, в свою очередь, только увидев, каким образом и благодаря чему они могут воспроизводиться. Иначе говоря, исследовав, какой тип воспроизводственных процессов поддерживает, говоря поэтическим языком, горизонт их реальности. Тип воспроизводственных процессов непосредственно связан с доминирование определенной разновидности общественных отношений – доминировать может «политика», «религия», «экономика». Это, в свою очередь, открывает новые возможности для формационной аналитики, которая не сводится более к анализу в категориях «базиса» и «надстройки».

 Возвращаясь к С. Хантингтону, можно сказать, что если мы столкнемся с каким-то новым всемирно-историческим конфликтом – всемирно-историческим конфликтом эпохи глобализации – то этот конфликт правильно было бы назвать не «столкновением цивилизаций», а столкновением формаций. Уже сейчас ясно, что этот конфликт будет сопряжен с террористическими вылазками и дает о себе знать именно в террористической угрозе со стороны религиозно-фундаменталистских сообществ и групп, отличных от наших, экономикоцентристских обществ. Захват заложников в Москве осенью 2002 г. — ужасное тому подтверждение.

Простая и ясная истина

 Само по себе введение в обиход того или иного термина – пусть даже и такого интересного и емкого, как в случае понятием антропотока – решает далеко не все. Последние полтора десятилетия были отмечены появлением огромного количества новых понятий, которые обозначали/вызывали к жизни самые разные явления, тенденции, самые разные «факты» и «сущности». Неизмеримо возросла «виртуализация» социальных и политических отношений, оказавшаяся со времен «перестройки» и «гласности», связанной одновременно и с последовательным сведением дел к словам и с огромным обесцениванием самих слов.

 Иными словами, понятие антропотока не должно быть вовлечено в этот поток словес. Помимо всего прочего, понятие антропотока может быть чревато особой «безоценочностью», особой «нейтральностью». И первая, и вторая характеризуют сциентистский дискурс, в рамках которого исследование процессов миграции легко может быть сведено лишь к анализу статистики. Следить за перемещениями людей как «статистических единиц» – значит, в конечном счете, сводить управленческую деятельность государства к учету и контролю.

 На мой взгляд, существенно важнее сделать условием принятия политических решений спецификацию предпосылок демографических и миграционных процессов, определение качественных, а не количественных характеристик их протекания. Миграционная политика может явиться важнейшим ресурсом для развития российского государства.

 Может явиться, если не понимать данную политику просто как совокупность рескрипций: «Держать!», «Не пущать!» или, наоборот: «Давайте разрешим!», «Давайте будем открытыми!», «Всем найдется место!». Может явиться, если данная политика не будет банальной чередой чиновных колебаний от всех этих «держать!» и «не пущать!» к «разрешать!», «пустить!», и обратно. И, конечно же, может явиться, если данная политика будет политикой защиты нашего способа существования.

 Такой защиты, которая не становилась бы чем-то бесконечно далеким от прояснения того, благодаря чему и кому мы стали самими собой, и какова наша формула исторического бытия.

 При этом не в последнюю очередь миграционная политика может представлять ресурс для развития государства, если мы перестанем ставить это под вопрос, то есть отнесемся к этому как к простой и ясной истине.

«Русские» и «идентичность»

 Оптимальным направлением российской миграционной политики может стать, прежде всего, само начало процесса ее формирования (который сейчас далеко не очевиден хотя бы потому, что мы не можем никому и ничему адресовать простые вопросы: чем должна стать эта политика? чем она не может не быть? и т.д.).

 Пока же существуют какие-то решения, какие-то споры, какие-то высказывания. Также существует масса выражений недовольства, начиная от: «Понаехали тут …!» (подставьте нужный адресат) и заканчивая: «Не дадим в обиду … – будем строить открытое общество!» (снова подставьте нужный адресат). Обе формы этого недовольства направлены, в конечном счете, против русских, поскольку пресекают саму возможность сохранения/конституирования/конструирования русской идентичности.

 Вообще, симптоматично в данном случае то, что две эти темы: «русские» и «идентичность» оказываются взаимоисключающими. «Идентичность» народов России, как правило, превращается в проблему именно в противовес пресловутому «русскому империализму», сами же «русские» если и задумываются о себе, то не терминах прояснения контуров собственной «идентичности», но относясь к ней как к эмпирической данности или (что примерно одно и то же) как к некой мистической сущности.

 В первом случае, когда речь идет о выражениях типа: «Понаехали!», отрицается сама возможность понимания русской идентичности, исходя из вопроса об ее границах, о том, какова роль различных политических, экономических, культурных и прочих смешений, взаимопроникновений, в процессе ее становления. Во втором случае, когда произносятся высказывания типа: «Ах, бедные этноменьшинства, как их притесняют!» отрицается другая возможность — поставить вопрос о том, какова судьба безгласного и наименее оформленного русского этнобольшинства в России, нередко предъявлявшего в истории подлинную универсалистскую открытость, альтернативную герметичной псевдооткрытости современных западных обществ.

 Проблема раскрытия подобных перспектив не должна сводиться к обсуждению возможных союзов и содружеств, которые могут образоваться вокруг России. Говоря по-другому, данная проблема не должна пониматься только лишь как геополитическая проблема, но должна стать достоянием хронополитики.

  Это не значит, что сразу же «с порога» должны отвергаться планы геокультурного единения вокруг российского государства. Более того, подобные идеи не могут не показаться чрезвычайно соблазнительными и красивыми. Однако сразу возникает вопрос об издержках. Издержках, которые могут иметь всемирно-исторические последствия, еще точнее, последствия, для России во всемирной истории.

 Не менее важно и соотношение символических прибылей от создания такого союза или содружества и материальных, то есть экономических затрат на его содержание. Самый беглый анализ может показать, что, таким союзом или содружеством если не призвано, то, во всяком случае, могло бы стать СНГ. (Не случайно в момент его образования о возможности вступления в него заговорило руководство вовсе не сопредельного государства и геокультурно-геополитического соседа, а именно что «хронополитического» союзника – Кубы).

 Однако с СНГ ничего не получилось. И причина тут даже не в том, что материальные издержки превышают символические прибыли (даже установилась пропорция: чем больше издержки, тем меньше прибыли). Причина в другом: мы окружены плотным кольцом соседей, которые вовсе не являются нашими друзьями и союзниками. И дело даже не в их лояльности или нелояльности по отношению к России, а в том, что они превратили (не могли не превратить) ее в источник получения долгосрочной (в идеале, вечной) ренты.

 Неизмеримо превышающее их по своим размерам и ресурсам российское государство оказывается тщательно спутанным по рукам и ногам Гулливером. В данной ситуации совершенно не стоит удивляться несправедливости только что упомянутой пропорции. Любые символические прибыли от союзов, договоров, «партнерств» становятся при таком раскладе не просто компенсацией осуществляющихся материальных трат. Они становятся – в этом самое неприятное! – (само)легитимирующим условием дальнейшего осуществления и наращивания подобных «издержек».

 При этом Россия обрекается на то, чтобы постоянно становиться заложницей собственного сырьевого богатства, перестает производить, а значит, в конечном счете, и «воспроизводиться» как производственная держава. Содружество, подобное, скажем, Британскому союзу, может оказаться возможным в нашем случае, если Гулливер избавиться от опутывающих его ниточек и веревочек вовсе не добровольного экономического донорства.

 Однако остаются вопросы: не является ли этот странный симбиоз единственно возможной формой нашего существования? можем ли мы позволить себе освободиться от этой зависимости? или она, патологическим образом, выступает (пока выступает?) неотъемлемой составляющей самой идентичности России?

Проект «Россия»

Вопросы об идентичности российского государства нескончаемы. Со всех сторон доносится: что есть Россия? чем она должна быть? какой она была? Все эти вопросы укладываются, как правило, в прокрустово ложе парадигмы «возрождения потерянной страны». Соответственно, и обсуждение российской идентичности происходит под знаком кризиса или утраты последней.

Неявно, имплицитно предполагается, что нечто утрачено, и утрачено необратимо. Более того, чем больше вопросов, тем больше нагнетание чувства утраты, тем больше «программируется» кризис. Сколь бы оптимистическими не были все звучащие вокруг комментарии, они оставляют после себя лишь ощущение посмертного слова.

 Предпосылка подобного положения дел заключается в том, что по чисто историческим причинам чрезвычайно затруднительно воспринять идентичность современного российского государства как «сущность» или «данность».

 Назвать эти исторические причины довольно просто: Россия выступает не чем иным, как «останками» почивших в бозе Советского Союза, императорской России и (даже!) Московской Руси, Киевской Руси и т. д., которые обрели в границах бывшего РСФСР возможность того, что Ж. Бодрийяр называет «посмертным существованием».

 Воспринять указанные останки как нечто «данное» или «сущее» – значит смириться с тем, что любая апелляция к идентичности России будет хотя бы отчасти сопряжена с панихидой (а поминальным словом может запросто отозваться и самый восторженный панегирик). Если Россия и стоит перед каким-то «вызовом» (а разговоров об этом «вызове» нисколько не меньше, чем разговоров о ее идентичности), то он, несомненно, заключается в том, чтобы перестать себя хоронить.

 Но именно это и составляет самую главную проблему.

 Идентичность является тем, что менее всего должна ставиться под вопрос, дискутироваться и обсуждаться. Таково, если угодно, условие ее сохранности.

 Любой спор по поводу идентичности того или иного государства внутри самого этого государственного образования, как правило, представляет собой не более чем сопоставление комментариев к сумме «сущностных» характеристик и «данных» фактов. Можно по-разному истолковывать их статус, можно применять в ходе интерпретации самые разные контрметафизические и контрпозитивистские стратегии (как, например, это делается во Франции по крайней мере со времен Ф. Броделя), однако само отношение к чертам идентичности как к константам останется неизменным.

 В нашем случае данный подход, как уже было сказано, с неизбежностью оборачивается поминальной молитвой.

 Что же при таком раскладе остается и как следует поступать?

 Существует довольно простое и, вместе с тем, правильное решение. Необходимо отнестись у идентичности не как к тому, что дается и/или существует, но как к тому, что изобретается. Иными словами, необходимо отнестись к идентичности как к проекту. Причем проекту, предполагающему, что предметом особого «онтологического» конструирования является само социальное и культурное бытие России.

 Здесь стоит обратиться к парадоксу: российская идентичность изменится, если определяющей для нашего существования будет признана сама изменчивость. Разумеется, это не вопрос выстраивания иерархии факторов, влияющих на грядущие преобразования: либерализация, постиндустриализм, мусульмане и прочее здесь совершенно не причем. Важно понять другое: с помощью какого проекта изменения будут утверждены как принцип, характеризующий наше существование. Иными словами, нужен проект, который практически доказал бы что именно проективность как составляет «сущностный» и/или «фактический» аспект нашей идентичности.

 Иными словами, нужно отнестись к Киевской Руси, к монгольской Руси, к России Ивана Грозного, к России Петра и к Советской России не как к альтернативным «наследствам», которые мы утратили и надеемся (или не надеемся) вновь обрести, но как к равноправным и отчасти взаимодополняющим подтверждениям такой проективности. Нет нужды говорить о том, что для этого как проект должны рассматриваться не только дела наших предшественников, в проект должно быть превращено наше настоящее и будущее. В противном случае, что бы ни менялось, не изменится абсолютно ничего.


Ашкеров Андрей Юрьевич, кандидат философских наук, руководитель образовательной программы «Философия политики и властных отношений» философского факультета МГУ, сотрудник Института философии РАН.


НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ